Как убить свою семью - Белла Маки Страница 13

Была ли моя образованная, добрая мама действительно такой, прямо скажем, тупой? Может быть. Женский пол так часто разочаровывает — я помню, как однажды читала о женщине, которая вышла замуж за афериста, выдававшего себя за шпиона. Он убедил ее отписать ему сбережения на сумму 130 000 фунтов стерлингов из-за своей «работы под прикрытием» — нужно было продержаться до тех пор, пока начальство не сможет безопасно с ним связаться. Та женщина никогда не просила доказательств — настолько хотела, чтобы этот нелепый любовный спектакль был настоящим. Потом она, подавленная и печальная, охотно позировала для еженедельного журнала и рассказывала свою историю, — все это только усугубляло ее унизительное положение. Должна ли я испытывать жалость к зрелой женщине, которая мечтала о сказочном романе и не задавалась вопросом, почему этот мужчина без ума от нее, пятидесятилетней старой девы (и моложе она совсем не казалась)? Мари была выше этой женщины, но и ей, очевидно, не были чужды подобные заблуждения.

Несмотря на все нелепые обещания семейной жизни, которые скармливала мне мать, Мари была достаточно мудра, чтобы сообщать только выборочные факты и останавливать поток моих вопросов, не говоря ничего конкретного. Но она совершила ошибку, указав мне на дом отца после поездки в Хэмпстед-Хит несколько месяцев спустя. Мы заблудились в лесистой местности, и начался дождь. Мама схватила меня за руку и повела вверх по склону, пытаясь найти дорогу к главной улице, где можно сесть на автобус. Но когда мы наконец добрались до остановки, она оживленно прошла дальше, а я заныла и закуталась в куртку. Несмотря на дождливое небо, мы шли еще десять минут по длинной частной дороге, пока мама не сбавила шаг.

Мы остановились перед домом, и Мари некоторое время молча смотрела на него, пока я нетерпеливо не дернула ее за руку. Хоть я и говорю, что мы пялились на дом, огромные железные ворота с камерами видеонаблюдения скрывали почти весь участок. Мы жили в чердачной комнате в доме на главной улице. Я никогда не предполагала, что дом может быть настолько важным, что его приходится прятать от посторонних глаз. Не глядя на меня, мать почти благоговейно указала на ворота.

— Это дом твоего отца, Грейс.

Я не знала, что сказать. Было неловко задерживаться рядом с этим величественным зданием промокшей до нитки. Мари, должно быть, заметила, как я медленно пячусь назад, пытаясь заставить ее отправиться в безопасное место к автобусной остановке и домой, поэтому она лучезарно улыбнулась.

— Как жаль, что твоего отца сегодня нет дома, но разве это не прекрасно, Грейс? Однажды у тебя там будет своя собственная спальня!

Я кивнула. Мама взяла меня за руку, мы развернулись и направились прочь, вниз по холму к нашему дому. Об этой поездке больше не вспоминали. Но пока я росла, много раз думала о спальне, которую она мне обещала. Я представляла ее с розовыми обоями и большой двуспальной кроватью, и, может быть, шкафом, полным новой одежды. Но сколько бы я ни падала в эту кроличью нору грез, я знала: Мари лжет и за этими огромными воротами для меня никогда не будет спальни. Даже тогда я ясно понимала: со мной и Мари сделали что-то очень плохое.

Вот такой папа. Не тот, которого я бы выбрала, если б со мной посоветовались, но что поделаешь. Чьи-то отцы поднимают руку на домашних, а чьи-то носят шлепки. Каждый несет свой крест.

Я мало что рассказала о его личности или прошлом, да? Расскажу. Но если вы действительно хотите понять мои мотивы, нужно снова вернуться в детство. Надеюсь, это не звучит так, будто я потакаю своим прихотям. А даже если и потакаю, что ж, это моя история.

Сейчас я лежу на двухъярусной кровати в камере, которая пахнет убойной смесью печали и мочи, так что я воспользуюсь любым предлогом, чтобы сбежать в свои воспоминания. Вот самые ранние: у Мари не хватало денег на еду, электричество и, один неприятный раз, на средства гигиены. Мы вставали в шесть утра, чтобы Мари могла вовремя прийти на работу в кафе, где я сидела в подсобке и делала домашние задания. Мама валилась с ног от усталости и все больше напоминала выжатый лимон. Зимой всегда было холодно, потому что мы пользовались отоплением только в начале месяца, когда Мари получала зарплату.

Холод до сих пор вселяет в меня необузданный страх. Взрослой, я оплатила установку дополнительных радиаторов в своей квартире, к удивлению домовладельца, и выложила неприлично большую сумму за отвратительный меховой плед — хотела быть уверенной, что не проснусь, дрожа от холода, как в детстве. Мех, может, и нехорошо использовать, но, честно говоря, на голой коже он ощущается восхитительно.

Мари пыталась справиться с нехваткой денег и поддержки, держалась молодцом. Ее родители, не одобрявшие, как они выражались, ее жизненный выбор, ничего ей не дали. С бабушкой Гортензией мы однажды встретились за обедом, во время одной из ее поездок в Лондон. Рискну предположить, она приезжала терроризировать продавщиц и ради смеха доводить официантов до слез. Мама одела меня в лучший наряд: колючий джемпер из «Маркс&Спенсер», купленный на Рождество (я его ненавидела, но она гордилась, потому что он был из настоящей шерсти и с кружевным воротником), и вельветовые брюки, которые сдавливали живот и изначально принадлежали другому ребенку. Бабушка поздоровалась со мной, затем быстро повернулась к маме и до конца встречи говорила по-французски. Мари отвечала на английском, что только придавало Гортензии решительности.

Когда мы вышли из ресторана, Гортензия наклонилась, потянула рукав моего джемпера к своему лицу и принюхалась. Она, указав на меня, что-то сказала Мари, и глаза той наполнились слезами. Это был последний раз, когда я видела старую ведьму. После смерти Мари она прислала мне письмо. Я даже не стала его вскрывать — вместо этого решила разорвать его на мелкие кусочки и смыть в унитаз в доме Элен. Может, она уже мертва, но я надеюсь, что нет. Мне хочется, чтобы она увидела меня в новостях, чтобы она и ее старый муж наткнулись на продажных журналистов у своей двери, когда начнется суд. И я молюсь, чтобы