Как убить свою семью - Белла Маки Страница 15

— С тех пор, как мы начали жить в этой холодной сырой стране, у меня постоянно что-то болит, — засмеялась мама.

Кто знает, как ей было плохо на самом деле? Конечно, не я. Дети поглощены собой, а родители должны быть непоколебимыми. Вот такое правило. Но Мари нарушила его. Два месяца спустя она впервые взяла меня с собой в отпуск в Корнуолл. Мы остановились в автопарке на скале с видом на бескрайнее море, гуляли по прибрежным тропкам, и я тогда ела много мороженого. Мари пила вино на порожке нашего фургона, а я, лежа на траве, расспрашивала ее о детстве во Франции, о том, как я могла бы выучиться на фотографа, когда вырасту, о том, буду ли я когда-нибудь любить мальчиков по-взрослому, если все они незрелые, как мои одноклассники. Ее это рассмешило. Во время того отпуска она много смеялась.

Мне было тринадцать, когда стало очевидно, ее боли — не просто следствие бесконечной работы и постоянного беспокойства. Однажды Элен забрала меня из школы пораньше и отвезла в больницу. Мари упала в обморок на работе, и, прежде чем я смогла ее увидеть, единственная подруга моей мамы усадила меня в комнате для посетителей и сказала, что у Мари рак. Она откладывала поход к врачу и, как многие женщины, которые заботятся о других, полностью пренебрегла своими потребностями. Она не хотела, чтобы я знала, объяснила Элен, но я заслуживала этого. Я уставилась на лампу над головой, и у меня зазвенело в ушах, когда Элен спросила, могу ли я сохранять спокойствие и быть храброй перед своей матерью. В этот момент у меня было чувство, будто что-то отключилось в моем мозгу, будто я внезапно оказалась в режиме ожидания, не в состоянии работать на полную мощность. Позже я узнала, это называется диссоциацией — ваш мозг отключается, чтобы защитить вас от стресса или травмы. Это ужасное чувство, но оно помогало делать всякие… неприятные вещи. Честно говоря, когда повсюду кровь и крики цепляющегося за жизнь человека, отключить мозг — настоящее облегчение.

Мари так и не вернулась домой, а шесть недель спустя моя милая измученная матушка умерла. В тот короткий промежуток времени между ее диагнозом и смертью было решено, что я буду жить с Элен — как будто мне есть куда еще пойти. Мои бабушка и дедушка даже не приехали на похороны. Церемония была скромной, пришли несколько бывших моделей, которые знали ее с начала карьеры, коллеги по работе и родители Джимми — Джон и Софи. Мы подняли за нее тост в местном кафе, куда обычно ходили за горячим шоколадом утром по субботам, когда нам нужно было сбежать от сырости и холода нашей квартиры. И на этом мое детство в значительной степени закончилось.

Я переехала к Элен в Кенсал-Райз, и у меня впервые появилась собственная спальня — небольшое помещение, где раньше хранилась ее одежда и давно заброшенные старые тренажеры. Рыбка переехала со мной, ее вазочка стояла на туалетном столике. Элен никогда в жизни не планировала брать под опеку подростка, но, к ее счастью, она как никто другой хорошо справилась со мной. У нее всегда была еда, и она давала мне деньги на дорогу и одежду. Я не говорила этого вслух, на случай если меня поразит какое-нибудь мстительное божество, но такая жизнь была на уровень выше нашего с мамой существования в той убогой комнатушке. Я перешла в школу поближе к квартире и почти сразу стала независимой. Элен работала в модельном агентстве и уходила на весь день, поэтому я часами гуляла по местному парку после школы, чтобы скоротать время, или пила чай в кафешке — только б не возвращаться в пустую квартиру и думать обо всем, чего я лишилась.

Элен освободила мамину комнату, и хотя там не было ничего особо ценного, она отдала мне любимое кольцо Мари с опалом, которое идеально подходило на мой большой палец. Я постоянно трогала его в течение дня. Еще она дала мне коробку с письмами, документами и фотографиями из юности Мари, включая плакат «Кукай». Я никогда их не открывала. Не считая кольца, я не очень люблю сентиментальные вещицы (конечно, я не смогла сдержаться и сохранила несколько ценных сувениров после убийств, но это вряд ли можно назвать сентиментальностью).

Однажды, роясь под кроватью Элен в поисках выпрямителя для волос, я нашла еще одну коробку, совсем не похожую на первую — та была украшена цветами и сердечками. А вот такие я видела в кабинете завуча — прочные и строгие. На корешке красными чернилами было выведено: «Грейс/Саймон».

Разумеется, я решила заглянуть внутрь. Без колебаний. Я все еще игнорирую чужую частную жизнь — если вы оставите что-то около меня, я посмотрю, проанализирую и запомню. Все мое детство показало: ни на кого нельзя положиться; возможно, от этого и появились проблемы с доверием — мне нужно больше информации. Есть еще вариант: может, я просто хочу залезть к вам голову и получить над вами преимущество. Это не всегда работает. Я начала копаться в дневнике Келли, как только села, но нельзя проникнуть в чьи-то сокровенные мысли, если они полностью лишены оригинальности.

Я села у двери на случай, если Элен вернется домой. Она была свидетельницей недолгих отношений моих родителей, но совсем не говорила об этом, даже когда Мари умерла. Знаю, она чувствовала, что это не поможет, и хотела меня защитить, поэтому я не настаивала. Эта коробка все равно могла рассказать больше. Элен была доброй, но высоким интеллектом и особой проницательностью не отличалась. Один-единственный канал показывал сразу все ее любимые шоу — надеюсь, это хоть что-то проясняет.

Внутри лежала неаккуратная пачка бумаг — разные газетные вырезки, письма и фотографии, все вперемешку. Я начала сортировать их по стопкам, а закончив, стала внимательно рассматривать фото. На некоторых была моя мама с подругами в разных клубах по всему Лондону. Мари и Элен в мини-платьях курят в перерыве между танцами. Незнакомые мне девушки держат бутылки с шампанским и разбрызгивают его повсюду.

Когда на временной линии Мари появился Саймон, девушки с фотографий стали потихоньку исчезать, плавно выходя из кадра. Я нашла его фото в компании других мужчин — все в белых рубашках и дорогих потертых джинсах, с большими