Как убить свою семью - Белла Маки Страница 16

золотыми пряжками на ремнях: они обнимают друг друга за плечи, совсем как школьники, но сжимают зубами сигары, держат рюмки и подмигивают камере. Потом были фотографии только моей мамы и Саймона: он кружит ее в танце, ее юбка в горошек не в фокусе из-за движения, но выражение лица четкое. Восторг. Ее взгляд направлен на Саймона, но тот на нее не смотрит — самодовольно улыбается в объектив. Ни на одной фотографии он не смотрит на Мари. Вместо этого он лыбится приятелям с таким же, как у Мари, отчаянным взглядом, кривляется на камеру, закрывает объектив рукой, танцует на столе или водит хороводы вокруг запуганного официанта, пока все аплодируют.

Странно осознавать, что ты ненавидишь своего отца, хотя ни разу его не видела. Конечно, я знала, как он плохо обращался с мамой, но это было еще не все. Всего от нескольких фотографий у меня по коже побежали мурашки. Его загорелое блестящее лицо говорило о тщеславии, с которым я раньше не сталкивалась. Его очевидная потребность привлечь все доступное внимание была жалкой. Он занял место других людей — женщин вытеснили к краю, их показывали только в качестве красивого реквизита для Саймона Артемиса. Его банда друзей выглядела настолько подозрительно, насколько вы можете себе представить, — из тех, кому было бы разумно не высовываться после #MeToo[22]. От всего увиденного мне стало дурно. Этот мужчина, с его ужасно яркой одеждой и явной потребностью демонстрировать свой уровень тестостерона, этот мужчина внес вклад в мое ДНК, мой характер, мое существование. И снова я задалась вопросом: может, у Мари есть какая-то скрытая психологическая травма — как еще объяснить этот выбор. Как она могла совершить такую огромную ошибку?

Мне было тринадцать, когда я впервые увидела эти фотографии. Я мало что знала об отношениях между мужчинами и женщинами, о патриархате, об идее эмоциональной манипуляции или даже о сексуальном влечении. Я видела, как этот отвратительный человек открыто демонстрировал все свои худшие качества перед камерой, пока моя любимая мама смотрела на него. В тот момент я возненавидела и ее.

Запихнув фотографии обратно в коробку, я заметила, как рука сжалась в кулак и мышцы на шее начали слегка гореть — сигнал скорой головной боли. Если я не продолжу, шанса все посмотреть мне может больше и не выпасть. Кто знает, что Элен собралась делать с коробкой?

Затем пошли вырезки из газет, заплесневелые и выцветшие. Заголовки представляли собой смесь деловых и личных новостей. «Саймон Артемис покупает сеть подростковой одежды “Дерзкая девчонка”», «Артемиса раскритиковали за “потогонные” условия», «Саймон и Джанин показали свою миленькую дочурку», «Саймон Артемис получил орден Британской империи? Слухи о присвоении почетного звания для генерального директора Артемис Холдингс». Последнее — вырезка из глянцевого журнала с фотографией Саймона и его жены (которую, как я теперь знала, звали Джанин) с лохматыми собаками на пушистом ковре, а на заднем плане — огромная рождественская елка. На руках Саймон держал их дочь, которую, как я заметила, звали Бриони. На вид ей было около трех лет. Я проверила дату на статье. Мышцы шеи напрягались сильнее. Я была всего на 13 месяцев моложе нее. Моя сестра была совсем маленькой, когда Саймон шлялся по клубам и ухаживал за моей матерью, обещая ей бог знает что. На фотографиях был изображен тот самый дом, на который указала мне мама дождливым хемпстендским днем, и даже в том возрасте я поняла, что выглядел он просто отвратительно. Джанин (я предполагаю, это была она, ведь многие мужчины все еще считают, что поддерживать порядок в доме — это исключительно женская обязанность), очевидно, испытывала непреодолимую страсть к серому и серебристому. Вы когда-нибудь видели серебряную каминную полку? Не металл или краску, настоящее серебро. Привезенное из Вены, как я узнала несколько лет спустя, когда меня совсем ненадолго впустили в их дом на вечеринку для персонала. Джанин играла любезную хозяйку, разговаривала со всеми по паре-тройке минут, будто она была королевой. Я задавала много вопросов о ее, скажем так, уникальном подходе к дизайну интерьера. Вряд ли она была бы такой любезной, если б знала о моих планах на нее и ее самых близких и дорогих людей, однако ее гордость этим ужасным камином была такой явной, что нельзя говорить наверняка.

Вырезки пролили свет на род занятий Саймона. Он владел маркой «Дерзкая девчонка», бюджетной авиакомпанией «Спортус» и примерно 1800 объектами недвижимости по всему Юго-Востоку, состояние которых принесло ему забавное прозвище Нечистый землевладелец. Также в его собственности было несколько отелей и пара яхт — их тоже можно было арендовать, если пятизвездочный отель покажется вам дешевкой. Настоящим олицетворением тщеславия в 1998 году стал виноградник Саймона и Джанин, где они производили вино и продавали его, видимо, только друзьям. На бутылках была этикетка с надписью «Шик Шабли». Вряд ли было еще что-то, способное так много рассказать о человеке.

Последним в коробке был толстый кремовый конверт с двумя листками бумаги. Первым мне попалось письмо от самого Саймона. Это были торопливые каракули, написанные черными чернилами, слова почти разрывали бумагу.

Мари, спасибо за твое письмо. Мне жаль слышать о твоей болезни, но то, что ты предлагаешь, невозможно. Как я уже много раз говорил, решение завести ребенка было только твоим. Ты не имела права даже воображать, что я буду рисковать своей семьей и репутацией ради шестинедельной интрижки. Вместо этого ты решила родить ребенка (и у меня все равно нет доказательств, что он мой), а затем попыталась заманить меня к ней. Ты должна прекратить себя обманывать. Твоя дочь никогда не будет частью моей семьи. У меня есть жена, Мари! У меня есть дочь. Возможно, в следующем году я получу титул пэра. Ты должна перестать пытаться повлиять на мою жизнь. Я приложил чек на 5000 (пять тысяч) фунтов стерлингов, и это более чем щедро, но, учитывая твои проблемы со здоровьем, мне кажется, это правильно. В свою очередь я требую, чтобы ты оборвала все контакты. Саймон.

Другое письмо в конверте было от мамы, оно и спровоцировало эту кошмарную вспышку. Я не хотела читать ее мольбы, видеть уязвимость и печаль в ее почерке. Слишком стыдно было за то, какой слабой она представала в глазах этого человека. Но я-то сильная. Если и прочитаю письмо, это только усилит мою ярость, закалит