Дело о пропавшей музе - Ксения Николаевна Кокорева Страница 7

– Кормилица муз… – пробормотал Петя, ломая голову. – Как ее искать? Где? Как она хоть выглядит?

– Да, задачка. Может, она прямо сейчас на кухне у царского повара? Или в библиотеке? Или…

Петя молчал.

Мысль о том, что Муза пропала, а ее кормилицу искать по всему миру – все равно что невидимку, давила тяжелее самого большого валуна на Парнасе. Где может скрываться беглая Муза? Где Евфема? И главное – с чего начать поиски?

Глава 4

– Витя! – из груди Варвары Николаевны вырвался сдавленный стон. – Ты же обещал больше не рисовать!

– Обещал, – подтвердил папа, увлеченно создающий новый «шедевр». – Но музе не прикажешь.

– Музой этот кошмар и не пахнет.

– Художника каждый может обидеть, – проворчал дедушка.

Мама оглянулась и схватилась за прическу, будто в поисках головы. Ее отец сидел в кресле и вязал. Вязал! Считал петли, звенел спицами, а у его ног бешено крутился ярко-оранжевый клубок.

– Папа! Что ты делаешь?

Николай Семенович не успел ответить – в комнату, стуча каблуками, почти вбежала тетя Капа.

– Виктор! Какая смелость! Какой уверенный мазок! – с места в карьер начала восхищаться тетушка. – Какая ностальгия! Твои картины, мой милый, они так напоминают мне бессмертные эксперименты наших гениев! Вот эта смелая линия – прямо как у бедного Миши Ларионова, когда он еще только искал себя! Помню, как он однажды в «Бродячей собаке» пытался нарисовать портрет Верочки Холодной прямо на скатерти! Использовал вместо кисти вилку и вишневое варенье! Гениально было! Ах, что творилось! Аннушка Ахматова читала стихи, стоя на стуле, а Николай Степанович Гумилев слушал, подперев голову рукой, и смотрел так задумчиво… А потом подошел и сказал: «Анна, у вас на чулке стрелка сползла. Это разрушает образ». Ах, какая была эпоха! Какие люди!

Мама закатила глаза.

Тетушка подошла к одной из абстрактных картин папы.

– Этот хаос! Эта мощь! – воскликнула она, приложив руку к сердцу. – Прямо как у Натана Альтмана, когда он решил написать портрет Алексея Крученых! Тот, помнится, позировал всего пять минут, потом заснул прямо в кресле, а Натан дописывал его уже по памяти! Получилось… энергично! Как и у тебя, дорогой Витя! Та же смелость, то же презрение к условностям! Твоя картина «Композиция номер семь» – она ведь о вечном противостоянии формы и содержания? Да? Я сразу узнала руку мастера!

Папа растерянно поправил очки.

– Ну, я… э… да… – пробормотал он.

– Ах, не скромничай! – продолжала тетушка, не умолкая. – Я ведь и сама была в гуще творческих исканий! Помню, как однажды мы с Осипом Мандельштамом спорили до хрипоты о сути метафоры! Он такой упрямый был! Я ему: «Оська, ну нельзя сравнивать женщину с кораблем! У корабля есть якорь, а у женщины должно быть сердце!» А он мне в ответ: «Ты просто не понимаешь высшей математики души!» Ах, что это были за ночи в «Собаке»! Сергей Есенин читал про березы… А Игорь Северянин пел свои поэзы… Ты, дорогой мой мальчик, своими работами прямо оживил в моей памяти тот незабываемый дух! Дух настоящего, ни на что не похожего искусства!

Тетушка обвела взглядом гостиную, полную папиных экспериментальных полотен, и вздохнула с напускной грустью:

– Нынешним художникам не хватает той дерзости! Той безумной искры! А у тебя это есть! Я чувствую! Ты – гений, погрязший в рутине! Как мы все, впрочем… – И она бросила многозначительный взгляд на маму. Варвара Николаевна развернулась и почти строевым шагом проследовала на кухню.

А тетя Капа обратила свой взор на Николая Семеновича.

– Ах, Боже мой! Что это я вижу? Да это же… это же чистейший перформанс! Реквием по ушедшему времени, запечатленный в петлях!

Дедушка вздрогнул и уронил спицу. Никакого «реквиема» он не планировал. Он вообще не мог вспомнить, с чего его вдруг так увлекло вязание. Ему вдруг неудержимо захотелось создать что-нибудь своими руками, что-то совершенно необыкновенное.

А тетя Капа продолжала заливаться соловьем:

– Вы, дорогой мой, вы творите не просто шарф! Вы творите манифест! Каждая петля – это мысль, застывшая в шерсти! Каждый ряд – это строфа великой поэмы о тепле и уюте в этом холодном оцифрованном мире!

Дедушка медленно моргнул, силясь понять, о какой поэме идет речь.

– Вы знаете, – понизила голос тетушка, словно доверяя ему великую тайну, – сам Велимир Хлебников пытался зафиксировать язык будущего в узорах! Он вязал… правда, у него получались только дыры и запутанные клубки. А у вас – та же смелость эксперимента, но с потрясающей, я бы сказала, средиземноморской завершенностью формы! Этот оранжевый цвет! Этот крик души! Вызов серости! Вспомните Ван Гога, его «Подсолнухи»! Ваш шарф – это «Подсолнух» для шеи! Гениально!

Она сделала паузу, чтобы слова успели проникнуть в сознание дедушки, а тот с подозрением рассматривал свой полуготовый шарфик.

– Вы не вяжете, дорогой! Вы воплощаете! Вы берете тончайшие нити хаоса бытия и сплетаете их в стройную, гармоничную систему! Это высшая математика души, выраженная в мерсеризованном хлопке! Ах, какая глубина! Какая мощь!

Дедушка неуверенно ковырнул спицей в клубке.

– Я просто учусь… «лицевая, изнаночная…»

– Именно! – взвизгнула от восторга тетя Капа. – Лицевая и изнаночная! Это прямая метафора человеческого существования! Публичное и сокровенное! Видимое и сокрытое! Вы, сами того не ведая, высекаете искры вечных истин кончиками своих спиц! Вы – философ! Вы – творец! Вы – гений интимного, камерного искусства! Позвольте мне присесть рядом и понаблюдать за этим таинством! Молча! Мне необходимо вдохновиться!

И она устроилась на пуфе и уставилась на движения его рук с благоговейным видом, в то время как дедушка, польщенный и крайне смущенный, с трудом вспоминал, что же там дальше по схеме – накид или провязать две вместе.

– Ну хоть замолчала, – пробормотала на кухне мама. Она готовила борщ – красный, наваристый. Просто вкусный борщ – безо всяких подтекстов и метафор.

Глава 5

Лучи заходящего солнца играли на резных бревенчатых стенах царского терема, отражались в воде рва и вновь возвращались на стены тысячами отблесков. Терем светился и мерцал.

Да, сказочный терем был сказочно прекрасен, но на каждой его башне развевалось траурное полотнище, даже на самой главной – Дворцовой – виднелось черное знамя.

Петя и Волк переглянулись и в недоумении пожали плечами.

Они