Шарль-Андре Поццо ди Борго. Корсиканская тень Наполеона - Наталия Петровна Таньшина Страница 10

Тем временем Поццо ди Борго добился полномочий представителя русского императора при англо-прусском экспедиционном корпусе и отправился к месту, где решалась судьба его противника и всей Европы — на поле Ватерлоо. Он участвовал в этой эпохальной битве, за отличие в которой 12 июня 1815 г. был удостоен ордена Св. Георгия 4-го класса. Через несколько дней, несмотря на легкое ранение, он устремился в Париж, чтобы ускорить вторую Реставрацию.

* * *

Утвердившись в 1815 г. во главе российского посольства в Париже, Поццо ди Борго оказался в уникальном положении: наряду с выполнением формальных обязанностей он остался личным посредником между Людовиком XVIII и Александром I, не без основания претендуя на роль главного представителя союзной коалиции во Франции. Будучи «почти подданным» французского короля, он нередко вмешивался в вопросы внутреннего управления.

Этому важному положению во французском обществе никак не соответствовали бытовые условия, в которых жил российский посол в первое время. В Париже посольство России с 1815 г. располагалось в особняке Телюссон, выкупленном в свое время Наполеоном (в 1828–1839 гг. российское посольство располагалось в районе Елисейских полей, а потом переместилось на Вандомскую площадь).

Поццо ди Борго писал 8(20) сентября 1815 г. К. В. Нессельроде: «Предназначенное для меня помещение не просто неудобно; оно до такой степени неподходяще, что даже внешний вид его совсем не соответствует названию представительства. Послы России в Париже получали жалованье в 30 тыс. дукатов, мне же положили 5 тыс., причем разместили в особняке, расходы на освещение и отопление которого поглощают треть этой суммы». Поццо подчеркивал, что он заботится не о себе лично, а о престиже страны, лицом которой посол является. Он заканчивал письмо следующими словами: «Всем, кто меня знает, известно, что я не являюсь ни любителем пышности, ни расточителем и что мои наклонности не побуждают меня тратить время на пустяки. Если бы я не был убежден, что такое убогое существование вредит большому делу и что подобного рода исключения унижают человека, в отношении которого они делаются, я бы не обращал на это ни малейшего внимания, но именно с такой точки зрения, то есть с точки зрения интересов службы государя, я хочу, чтобы это дело рассмотрели...»[68]

Его материальное положение с установлением власти Бурбонов значительно улучшилось. Людовик XVIII вернул ему собственность, конфискованную на Корсике, а также щедро отблагодарил за службу. Со временем Поццо ди Борго начал приумножать свое состояние, скупая земли[69].

Основные усилия российского дипломата были направлены на достижение русско-французского сближения; в нем он усматривал залог укрепления позиций Франции, восстановления ее влияния в Европе. Кроме того, русско-французский союз, по мнению Поццо ди Борго, мог явиться мощным противовесом политике Великобритании и Австрийской империи.

Русско-французскому сближению, по мнению дипломата, должен был содействовать брак между герцогом Беррийским, сыном графа д'Артуа и сестрой императора Александра Анной Павловной (к которой сватался и Наполеон). Однако несмотря на все старания русского дипломата этот брак не состоялся: в качестве причин называлось различие в религии. Эта неудача была для Поццо ди Борго очень чувствительна, а его чрезмерный оптимизм по отношению к Бурбонам в Санкт-Петербурге вызвал упреки в излишнем пристрастии. Поццо горячо протестовал против них: «В пятьдесят лет меня могут сделать несчастным, но никто не имеет права унижать меня»[70].

* * *

«Сто дней» дорого обошлись Франции. С июля 1815 г. 1 млн 226 тыс. союзных войск заняли более 60 департаментов. Эта оккупация оказалась еще более жесткой, чем в апреле-мае 1814 г., особенно в провинциях, контролируемых пруссаками, баварцами и вюртембержцами. Русские, англичане и австрийцы вели себя более дисциплинированно. «Нынешняя сложность заключается в том, — писал 8 июля Роберт Каслри главе кабинета лорду Ливерпулю, — чтобы принудить к умеренности пруссаков и Блюхера. Последний, когда жаловались на его подчиненных, вспоминал о жестокостях Дарю в Пруссии в 1806 г. и отвечал с презрительной иронией: «Как? Разве они делают только это? Хорошего-то они совершают больше»»[71]. По мнению пруссаков, французы не учли уроков 1814 г. и совершили рецидив, а потому, по справедливости, заслужили новую военную оккупацию и сопровождавшие ее жестокости. Пруссакам вторили англичане: «Мы захватили Францию, — утверждал видный английский политик Дж. Каннинг. Франция — это наше завоевание, и мы хотим довести ее до такого состояния, чтобы она не могла даже пошевелиться в течение десяти лет»[72].

После Ватерлоо иностранцы на протяжении нескольких недель откровенно грабили страну, замещали французских префектов своими военными губернаторами, захватывали казну муниципалитетов и самовольно производили реквизиции как у частных лиц, так и у целых городов. Убийства и насилия, особенно в деревнях, были обычным явлением. «Я думал, что имел честь командовать прусским корпусом, — сказал однажды прусский генерал Йорк, — а на деле я управлял только бандой разбойников»[73].

Россия с самого начала заняла благожелательную позицию по отношению к побежденной Франции. Император Александр I в специальной инструкции «О целях и задачах русского оккупационного корпуса во Франции», относящейся к сентябрю 1815 г., особо настаивал на необходимости сохранения среди местного населения доброго мнения о русских солдатах[74]. Император советовал командующему русским оккупационным корпусом генералу М. С. Воронцову предпринять необходимые меры для укрепления дружеских отношений с местными жителями, чтобы военная оккупация была менее болезненной[75]. Правда, Клеменс фон Меттерних так отзывался о действиях русских: «Это мерзкая вещь, война... особенно когда ее ведут с 50 тысячами казаков и башкир»[76]. Отдельные факты притеснения местного населения русской армией действительно связаны в основном с действиями нерегулярных войск — казаков, калмыков и др.

Союзники, прекрасно понимая, что, владея Парижем, они будут держать в руках всю Францию, настояли на военной оккупации столицы. 7 июля исполнительная комиссия и Палаты были распущены, а на следующий день Людовик XVIII под охраной иностранных войск прибыл в Тюильри. На Елисейских полях лагерем встали казаки, в Булонском лесу — англичане, а пруссаки проводили военные экзерциции прямо под окнами короля, на площади Карузель. 12 округов Парижа управлялись генералами союзных армий, подчинявшимися прусскому фельдмаршалу барону Карлу фон Мюффлингу.

С 12 июля 1815 г. в Париже происходили совещания представителей четырех держав по выработке основных положений ультиматума к побежденным. Переговоры шли гораздо сложнее, чем в 1814 г. Британские и прусские эмиссары, особенно Блюхер, стремились навязать Франции максимально тяжелые условия. Пруссия горела желанием отомстить за былые унижения и заставить Францию вернуть даже завоевания Людовика Х!У. Бавария, Вюртемберг и Голландия поддерживали ее.

Территориальную целостность Франции в рамках договора от 30 мая 1814 г. отстаивал только император Александр I, полагая, что это является