Шарль-Андре Поццо ди Борго. Корсиканская тень Наполеона - Наталия Петровна Таньшина Страница 12

1790 г. Александр I, к тому времени покинувший Париж, настоял на том, чтобы Франция сохранила Эльзас, Лотарингию, Франш-Конте и Бургундию, на которые имела виды Пруссия. Контрибуция была уменьшена с 800 до 700 млн франков[88]. В качестве гарантии выплаты денег союзники потребовали уплаты двух взносов по 3,5 млн франков ренты каждый[89]. В результате Франция должна была уплачивать ежегодный налог в размере 150 млн или, в лучшем случае, 130 млн франков[90]. В глазах союзников, казна которых была пуста, военная оккупация являлась гарантией исполнения Францией ее финансовых обязательств, а заодно воспринималась в качестве превентивной меры против ее возможных реваншистских намерений.

Вмешательство Александра I, объяснявшееся его желанием сохранить Францию как противовес Великобритании, Пруссии и Австрии, французы оценили по достоинству. Граф Луи де Моле писал в своих «Мемуарах»: «В 1815 г. Россия защищала от всех не интересы, а само существование нашей злосчастной родины. Если Франция по-прежнему остается Францией, она обязана этим трем людям, чьи имена нельзя никогда забывать: Александру и двум его министрам — Каподистрии и Поццо ди Борго. Англия, Пруссия и Австрия стремились лишь к тому, чтобы ослабить нас. Россия, напротив, была заинтересована в том, чтобы мы остались великой державой»[91].

Однако в целом условия второго Парижского договора оказались для Франции тяжелее, чем первого. Подписывая его, Ришельё сказал одному из своих друзей: «Я только что подписал трактат, за который, собственно говоря, я должен был бы нести голову на эшафот»[92]. В тот же день Великобритания, Австрия, Пруссия и Россия торжественно возобновили пакт, заключенный в Шомоне: Франция вновь стала изгоем на международной арене.

Ришельё поставил себе целью освободить Францию за три года, как это позволял сделать договор 1815 г. Для него освобождение страны являлось важным шагом на пути восстановления национальной независимости.

Достижение независимости было немыслимо, по мнению Ришельё, без национального примирения. Руководствуясь здравым смыслом, он не принимал крайностей ультрароялизма и ратовал за умеренный политический курс. Его деятельным помощником в этом стал Поццо ди Борго. Он постоянно подчеркивал, что интересам России соответствовала сильная Франция, а в своих донесениях Александру часто утверждал, что для нормализации обстановки в Европе необходимо как можно скорее освободить страну от унизительной оккупации.

Правда, по его мнению, этого сложно было достичь при короле Людовике XVIII: «Если подумать, что мог бы сделать великий монарх на месте того, кого мы сейчас имеем, то нельзя не сожалеть о таком фениксе»[93].

В одном из своих писем Поццо ди Борго без ложной скромности замечает: «Если машина идет не особенно хорошо, то я должен сказать, что она совсем не шла бы без меня»[94]. Действительно, политика ультраконсервативной Палаты депутатов, прозванной «бесподобной», смущала иностранные дворы, опасавшиеся, что ультрароялисты ввергнут страну в новую череду потрясений и смут. Это беспокойство оправдывало присутствие иностранных войск во Франции. После нескольких предупреждений, прямо или косвенно исходивших от Поццо ди Борго, Людовик XVIII понял грозившую опасность: 5 октября «Бесподобная палата» была распущена.

В 1816 г. император Александр поручил своим советникам Нессельроде и Каподистрии изучить внутриполитическую ситуацию во Франции, чтобы выяснить, считают ли союзные державы положение в стране достаточно спокойным для начала переговоров о выводе из ее приграничных департаментов оккупационных войск[95]. Ришельё представил императору «Мемуар», где доказывал, что ситуация во Франции не требует дальнейшего присутствия иностранных войск. Людовик XVIII в посланиях Александру писал о том же. И наконец, Поццо ди Борго тоже подтверждал в своих донесениях слова Ришельё[96].

Для нормализации политической обстановки в стране Ришельё предпринял кадровые перестановки в министерстве. Он отправил в отставку военного министра Кларка и морского министра Бушажа, заменив их соответственно маршалом Гувион Сен-Сиром и Луи Моле. Оба пользовались уважением парламента как умеренные политики, что должно было успокоить иностранные державы. Гувион Сен-Сир провел удачную военную реформу, быстро восстановив французскую армию. Это тоже был аргумент в пользу прекращения оккупации Франции, которую теперь могли защитить свои вооруженные силы. Новое министерство в 1817–1818 гг. успешно работало над восстановлением страны.

Одной из важнейших задач, стоявших перед Ришельё, была скорейшая выплата контрибуции. Помимо бремени содержания иностранных оккупационных сил, Франция платила 15 млн франков ежемесячной контрибуции. Ожидалось, что расходы 1817 г. составят 1 млрд франков, а поступлений ожидалось всего 700 млн. В октябре Ришельё добился трехмесячной отсрочки по выплате контрибуции, вплоть до решения вопроса о банковском займе.

Возник вопрос: где взять деньги? В своих воспоминаниях мадам де Буань отмечала, что французские банкиры единодушно отказались дать заем. Один из них, Жак Лаффит, заявил Поццо ди Борго, что «Франция не найдет ни единого экю, пытаясь разместить займы где-либо в Европе»[97]. Однако Ришельё нашел блестящий выход с помощью банкира Г.-Ж. Уврара, «самого обольстительного из всех авантюристов», как его называл Луи Моле. Ришельё без промедления принял план Уврара, сводившийся к тому, чтобы разместить французские займы в крупные европейские банки. В январе 1817 г. в Лондоне и Париже велись долгие переговоры с европейскими банкирами. 11 февраля 1817 г. Ришельё сообщил Палатам, что оккупационные войска сокращаются на 30 тыс. человек, а контрибуция — на 2,5 млн в месяц, но необходимо продолжить выполнение условий Второго Парижского договора. Лондонский банкир Александр Бэринг и Лабушер, свояк Уврара, представлявший амстердамский банк Хоп, в феврале, марте и июле 1817 г. на выгодных условиях разместили в Англии, Голландии и Германии пятипроцентные французские ценные бумаги на 26 млн франков. Эта акция принесла французскому правительству 315 млн франков дохода. Благодарный Ришельё сказал тогда: «В Европе есть шесть великих держав: Англия, Франция, Россия, Австрия, Пруссия и братья Бэринги». Успешная финансовая операция не только способствовала восстановлению доверия к Франции, но и радикально изменила настрой Европы по вопросу урегулирования долгов. Веллингтон, близкий к Бэрингу, стал принципиальным защитником подобной системы[98].

В переписке с французскими послами в Лондоне, Петербурге, Берлине и Вене Ришельё неизменно напоминал: нужно убедить европейские дворы в том, что необходимости в оккупации Франции больше нет, а состояние страны не вызывает беспокойства за будущее Европы. Более того, союзники по антинаполеоновской коалиции сами стали находить опасным контакты своих солдат с населением страны, где еще жив был дух революции и откуда те могли занести на родину пагубные идеи. Экономический кризис во Франции стал для Ришельё еще одним весомым аргументом, чтобы убедить союзные державы вывести войска, поскольку Франция могла не выдержать продолжения оккупации ни физически, ни морально, и в стране могла разразиться новая гражданская война.

Еще одна проблема, которую предстояло решить Ришельё — выплата дебиторской задолженности (частных долгов). В марте союзники выставили счет — 1 млрд