Ювелиръ. 1810 - Виктор Гросов Страница 2

Недавно она была в моих объятиях. Мы пили чай, смеялись. Сегодня между нами пролегла траншея шириной в бальный зал и глубиной в вековые сословные предрассудки. Оставалось лишь наблюдать.

Мой подход сейчас разрушил бы всю комбинацию Юсуповых. Появление рядом с ней стало бы детонатором. «Любовник-ювелир и прощенная блудница» — слишком лакомый заголовок для сплетен. Я не собирался дарить им такой подарок.

Я коротко, одними веками, обозначил поддержку.

Уголки ее губ дрогнули. Принято. Она выпрямилась и повернулась к княгине Юсуповой, продолжая светскую беседу с видом королевы, принимающей верительные грамоты.

— Тяжело ей, — буркнул Толстой, считывая ситуацию. — Старик Текели — тот еще подарок. Согнет в бараний рог при малейшей слабине. Знаю я таких отцов. Для них дети — боец полка.

— Она сильная, — ответил я, сжимая набалдашник трости. — Справится.

— Твоими бы устами, — вздохнул граф. — Но в этом зале, Григорий, главное — связи. Сегодня она получила протекцию высшей пробы, Юсуповы слов на ветер не бросают.

Звук в зале резко изменился, будто кто-то повернул ручку громкости на минимум. Шум толпы увяз, оркестр оборвал мелодию на полутакте. Лакеи у дверей окаменели. Взметнулся жезл обер-камергера, возвещая о главном событии вечера.

— Началось, — шепнул Толстой.

Мы затихли. Элен, Текели, Юсуповы, сотни гостей — все внимание обратилось на высоких двустворчатых дверях в торце зала.

Поправив манжеты, я ощутил привычный мандраж. Спектакль с Элен был разогревом. Сейчас на кон ставилась моя собственная судьба. Взгляд скользнул на столик, где под бархатом ждало своего часа «Древо Жизни».

Три удара жезла об пол заставили умолкнуть даже самых отчаянных сплетниц. Тяжелые створки дверей разошлись, впуская в душный зал волну прохлады из анфилады и фигуру немолодой женщины.

— Ее Императорское Величество Вдовствующая Государыня Императрица Мария Федоровна! — бас обер-камергера легко перекрыл бы оркестровую яму.

Зал склонился в поклоне. Шелест шелка, скрип паркета.

В зал вплыл живой символ династии. Серебряная парча превращала Вдовствующую императрицу в ледяную статую, ожившую по прихоти гениального скульптора. В высокой прическе, увенчанной диадемой, горели сапфиры. Она двигалась с врожденной величавостью, которую невозможно сыграть или купить. Мария Федоровна держала в кулаке половину двора.

Заняв место в кресле на возвышении, она окинула зал мягким, благосклонным взглядом. Свита образовала полукруг за спиной, эдакая живая декорация.

В этом времени Новый год был смотром лояльности. Каждый подарок кричал: «Я богат, я верен, я достоин милости».

Старый князь Куракин, кряхтя, преподнес икону Святого Николая в окладе, усыпанном изумрудами. Дорого, благочестиво и шаблонно. Императрица кивнула, коснулась оклада губами и передала икону статс-даме, даже не задержав взгляда.

Графиня Ливен — та самая, что шипела на Элен, — поднесла редкий фолиант: французский часослов XV века с миниатюрами. Изысканный ход. Мария Федоровна пролистала пару страниц, дежурно похвалила вкус дарительницы и отложила книгу.

Дары текли рекой. Шкатулки с жемчугом, фарфоровые вазы, золотые табакерки — все безупречно исполненное, запредельно дорогое и смертельно скучное. Мария Федоровна, пресыщенная роскошью с пеленок, принимала подношения с вежливым безразличием. Ей несли каноничные шедевры. Ее пальцы машинально теребили веер, взгляд скользил мимо лиц, не фиксируясь.

Очередь таяла. Мой пульс участился.

— Пора, — шепот Толстого вернул к действительности.

Нарышкин, сверившись со списком, повернулся в нашу сторону. Его взгляд нашел меня в тени колонны.

— Поставщик Двора Его Императорского Величества, мастер Григорий Саламандра!

Зал выжидающе уставился в мою сторону. Все помнили Гатчину. Все помнили малахитовую шкатулку и мои «фокусы» в салоне Волконской. От меня ждали шоу. Приучил, видать.

Сотни глаз сфокусировались на моей спине. Элен смотрела с надеждой и тревогой, сжимая веер. Юсуповы — с профессиональным интересом коллекционеров. А где-то в толпе равнодушно поглядывал Дюваль, наверняка молясь всем известным богам, чтобы мой механизм заклинило.

Шаг. Еще и еще. Поклон.

— Ваше Императорское Величество, — мой голос удивил даже меня, настолько он был спокойным. — Позвольте преподнести вам дар, созданный во славу вашего дома.

Сейчас или никогда. В этот кусок яшмы и золота впаяны моя репутация, титул, а значит и будущее.

Мария Федоровна подалась вперед. Маска скуки слетела. Императрица знала, что я умею ее удивлять. Она ждала.

Короткий жест Прошке. Бледный мальчишка подошел к столику, который поднесли лакеи. Его пальцы слегка дрожали, когда он ухватился за тяжелые золотые кисти.

Резкий рывок — и темно-синий бархат, шурша, соскользнул на пол, открывая то, что скрывалось под ним.

Глава 2

Зал выдохнул.

На столике темнела глыба уральской яшмы, обломок скалы. Сквозь камень, словно разрывая гранитную плоть, пробивалось дерево: золотой перекрученный ствол, извилистые ветви, тысячи мелких зеленых листьев. На концах побегов тяжелели плотно закрытые бутоны — золотые сферы, инкрустированные рубинами и сапфирами.

Конструкция застыла.

Сняв с подноса лакея тяжелый серебряный шандал, я шагнул к столу. Пламя, дрогнувшее от дыхания, лизнуло металл у корней. Пять свечей заняли свои позиции, и тепло начало невидимую работу.

Опершись на трость с саламандрой, я вижидающе смотрел на «Древо». Зал стих. Все взгляды прикипели к утесу, увенчанному золотым терновником.

Вдоль позвоночника проползла ледяная капля пота. Выдержит? Капризный биметалл — слоеный пирог, который мы калибровали неделями, — проходил сейчас главную проверку физикой.

Началось.

Едва уловимое движение, похожее на сквозняк. Эмалевый лист на нижней ветке дрогнул. За ним второй, третий. По металлической кроне прошла судорога жизни. Повинуясь термодинамике, листья начали плавно изгибаться, поворачиваясь к источнику тепла — к свечам. Мертвый металл задышал.

По рядам пробежал шелест, напоминающий пробуждение весеннего сада. Золотые ветви тянулись к солнцу, оживая в реальном времени.

Впрочем, это была увертюра.

Из недр яшмы донесся сухой скрежет шестеренок, тут же перекрытый хрустальным перебором колокольчиков. Скрытое сердце механизма забилось.

Рубиновый бутон на ветке великого князя Александра вздрогнул. Лепестки разошлись с грацией настоящего цветка, являя в сиянии эмали юный, серьезный профиль наследника. Следом вспыхнул сапфир на ветке Константина. Затем — Николай, Михаил. Дерево зацвело лицами. Живые миниатюры смотрели на свою мать, на бабушку, улыбаясь ей из золотых гнезд. Это было задумано при первом запуске, потому и не проверялось в лаборатории.

— Ваше Величество, — мой голос выдал волнение. — Механика принадлежит мне. Однако души этих портретов рождены кистью истинного гения. Орест Кипренский. Прошу запомнить это имя. Без его глаза и руки мой металл остался бы