Ювелиръ. 1810 - Виктор Гросов Страница 3

Толпа зашелестела, передавая имя художника. Теперь Кипренского знали.

Мария Федоровна подавшись вперед, вцепилась пальцами в подлокотники. Глаза расширились: перед ней сияла ее семья, собранная воедино.

Настало время финала.

Центральный, самый крупный бутон под императорской короной пришел в движение, под нарастающий звон курантов. Воздушный тормоз работал безупречно, удерживая лепестки от резкого рывка.

Золото разошлось, обнажая сердцевину.

Эмалевый овал явил не величественную вдову, привычную двору. С миниатюры смотрела юная принцесса София Доротея Вюртембергская, кем она была сорок лет назад, впервые ступив на русскую землю: никаких морщин и тяжести прожитых лет. Только свет, казавшийся давно погасшим.

Зал ахнул. Старые фрейлины прижали платки к глазам, и даже у циничных кавалергардов вытянулись лица. Удар пришелся в самое сердце. Напоминание о молодости, о том, что время властно над телом, но пасует перед памятью.

Императрица округлила глаза. Губы ее дрогнули, сбрасывая маску монарха. Она снова стала той девочкой, Софией. Рука потянулась к механизму словно во сне. Пальцы невесомо коснулись раскрытого лепестка.

— София… — прошептала она.

Есть. Сквозь броню этикета — в самую суть. Она получила зеркало времени, жестокий подарок, пожалуй.

Зал взорвался овациями. Люди хлопали яростно, искренне.

Напряжение позволило мне наконец выпрямиться рядом со своим творением. Прошка, пунцовый от волнения, сиял, расправив плечи. Сегодня он выиграл не меньше моего.

Я поклонился Императрице. Она все еще смотрела на портрет, не в силах оторваться. Такой подарок в кладовую не отправят. Он пропишется на ее столе до последнего дня.

Мой «дворянский проект» сработал.

Батистовый платок коснулся уголка глаза императрицы. Спина выпрямилась. Секундная слабость растворилась без следа. Передо мной снова сидела хозяйка Гатчины.

Подавшись вперед, она начала внимательно рассматривать древо. Любование сменилось жесткой инвентаризацией.

Взгляд Императрицы скользил по золотому плетению.

— Александр… Константин… Николай… — губы беззвучно перебирали имена. — Михаил…

Она узнала каждого. Каждую черточку, переданную кистью Кипренского. Однако внимание быстро сместилось с портретов на «спящие почки» — закрытые бутоны, оставленные мной на будущее.

Ноготь постучал по одной из таких сфер на ветке Константина. Затем переместился к Николаю.

Внутри все скрутило узлом. Я ведь заложил в механизм мину замедленного действия. Зная историю и количество детей, отмеренных судьбой каждому из сыновей, я оставил ровно столько мест, сколько требовала сама история. Это был мой автограф человека из будущего, послание вечности.

Вот же… Я недооценил ее.

Мария Федоровна была главой клана, ей были известны диагнозы лейб-медиков, шепотки за закрытыми дверями и температура в супружеских спальнях.

Указательный палец остановился на ветке Константина. Наследник. Короткие побеги, ни одной почки. Семейные дрязги и нежелание иметь законных наследников, отлитые в золоте.

Следом — Николай. Третий сын, теоретически далекий от престола. Но здесь металл бушевал: мощная, раскидистая ветвь, гроздья закрытых сфер. Демографический взрыв.

Мария Федоровна прищурилась. Взгляд потяжелел, сравнивая пустоцвет цесаревича с пугающим плодородием «запасного». Кажется все это превратилось в политический прогноз.

Наконец, Анна. Младшая дочь. Изящная, красивая ветвь из пяти отростков. Ни одной почки.

Императрица медленно подняла голову. Взгляд, встретившийся с моим, заставил бы споткнуться кавалергарда.

Жест — «ближе».

Я подошел к креслу. Воротник фрака вдруг стал тесным. Мир сжался до размеров ломберного столика.

Мария Федоровна не стала повышать голос. Она просто смотрела, и в этом взгляде недоумение мешалось с подозрением.

— Занимательная арифметика, мастер, — произнесла она тихо, но с мрачной интонацией. — Весьма… избирательная.

Палец снова коснулся ветки Николая.

— Вы щедро одарили моего третьего сына. Чересчур щедро. Откуда такая уверенность? В то время как наследник…

Фраза повисла, но ноготь выразительно цокнул по скудной ветке Константина.

— А здесь… — рука скользнула к пустоте Анны. — Вы решили, что эта ветвь засохнет?

Я непроизвольно вздохнул. Не ожидал я такого явного интереса с ее стороны. Не хватало еще стать эдаким Распутиным Романовых.

— Композиция, Ваше Величество, — голос предательски хрипнул, но я заставил себя держать лицо. — Исключительно законы гармонии. Я распределил бутоны, чтобы уравновесить массу металла. Золотое сечение диктует свои правила.

— Композиция? — она прищурилась. — Лжете, мастер. В природе нет симметрии. И в моем роду — тоже. Вы же расставили акценты так, словно подслушиваете у дверей спален. Или знаете то, о чем принято молчать.

Откинувшись на спинку кресла, она продолжала держать меня на прицеле.

— Любопытно. Почему вы отдали будущее Николаю, а не Константину? Смелый жест. Политический.

Она замолчала.

— Мы еще вернемся к этому, — тон не обещал ничего хорошего. — Позже. А сейчас…

Она резко отвернулась, возвращая внимание залу. Императорская маска снова легла на лицо. Хотел сделать подарок, а сделал заявление. И за каждую «лишнюю» почку на этом проклятом дереве мне придется отдуваться.

Для стороннего наблюдателя буря, бушевавшая в метре от трона, осталась невидимой — этикет надежно глушил любые сигналы бедствия.

Зал с интересом ждал кульминации.

Императрица выпрямилась. Взгляд, скользнувший по залу, не метал молнии; в нем читалась ирония гроссмейстера, простившего новичку неловкий ход, но готового извлечь из этого выгоду.

— Неугомонная нынче молодежь, — голос, усиленный акустикой, разнесся по залу. — Все норовят поперек слова идти.

Публика насторожилась, почуяв запах крови.

— Я ведь предупреждала вас, мастер: истинный талант требует тишины. Его удел — творить красоту, а не лезть в шум битв. — Бриллианты в диадеме вспыхнули осуждающим огнем. — Вы же ищете шпагу, когда в ваших руках резец — оружие более благородное. Вы рветесь туда, где вас, боюсь, просто затопчут сапогами.

Толпа заволновалась. Публичная порка? Отповедь выскочке? Дюваль у колонны едва сдерживал торжествующую ухмылку.

Я же не опустил глаз, опираясь на трость. Она публично заявляла: «Он просит игрушку, которая ему не нужна, но я, как мудрая мать, знаю лучше». Урок смирения перед раздачей слонов.

— Впрочем, — тон Императрицы смягчился, словно солнце пробило тучи, — слово мое — закон. Обещания должно исполнять, даже если просящий не ведает, о чем просит.

Свита за ее спиной тихо обсуждала ее слова.

— Вы вернули мне память, Григорий. И за это я буду ходатайствовать перед Государем, моим сыном, о даровании вам баронского титула. Вы заслужили это трудом и верностью.

Зал поперхнулся. Единый, слитный вздох сотни глоток. Барон. Не жалкое личное дворянство, не чин коллежского асессора, а наследственный титул. Прыжок через сословную пропасть без страховки.

Физиономии графов и князей вытянулись, напоминая плохо вылепленные маски. С лица Дюваля схлынула краска. Прошка, казалось, забыл, как дышать, таращась на меня во все глаза.