Ювелиръ. 1810 - Виктор Гросов Страница 24

И я, ювелир, дал ей этот выход. Дал почувствовать вкус настоящей, грубой свободы.

Впереди снова замаячил дворец. Финишная прямая. Нога ушла с педали газа. Мотор недовольно фыркнул, огрызаясь, не желая возвращаться в стойло, в тишину и покой.

Екатерина посмотрела на меня. Раскрасневшееся лицо, частое дыхание, высоко вздымающаяся грудь.

— Спасибо, — тихо, но с такой искренностью, какой я не слышал ни в одной ее придворной речи. — Я никогда этого не забуду, мастер. Вы подарили мне… крылья.

Гранитная кладка дворцовой стены приближалась. В нос шибануло едким смрадом паленой кожи — тормозная лента, дымясь, вгрызалась в стальной барабан, однако инерция полутонной медной туши тащила нас вперед с упорством разъяренного быка.

— Стой, окаянная! — рев Кулибина перекрыл скрежет металла.

Я, упершись ногами в пол, налег на рычаг всем весом.

Удар. Заднюю ось сорвало в занос, резина с визгом прочертила по брусчатке черные автографы. Меня швырнуло на приборную панель.

Инерция иссякла. Навалилась тишина.

Мы замерли в десяти шагах от парадных ступеней, окутанные облаком пара и сизого выхлопа. Двигатель, издав последний, булькающий хрип, скончался. Бак был сух, как глотка пьяницы поутру. Мы сожгли все, до последней капли «винного духа». Вовремя.

Рубашка прилипла к спине второй кожей. Руки, все еще сжимавшие поручень, предательски дрожали.

— Живы… — выдохнул Кулибин. Откинув голову, он светился в клубах пара, словно лик святого на закопченной иконе, чудом уцелевшей при пожаре.

Замок дверцы заклинило. Пришлось перемахивать через борт. Подошвы коснулись твердой земли, но ощущение зыбкой палубы под ногами никуда не делось.

В этот момент на площадь, взбивая копытами грязь, вылетел всадник. Иван. Рванув поводья так, что жеребец присел на задние ноги, он кубарем скатился из седла. Императорский караул зашевелился, но успокоился, по жесту Александра. Подбежав, Ваня, тяжело дыша, с безумными глазами пялился на нас. Он поклонился. Взгляд телохранителя лихорадочно ощупывал нас в поисках крови, переломов или ожогов. Не найдя увечий, он лишь махнул рукой, и без сил направился к своей лошади.

Александр I спускался по ступеням. За ним, поджав губы в брезгливой гримасе, семенил принц Георг.

Император подошел вплотную. Взгляд его игнорировал людей — он был прикован к машине. Обойдя «Зверя» кругом, монарх протянул руку, чтобы помочь Екатерине выйти из машины.

Спрыгнув с подножки и проигнорировав протянутую руку, она предстала перед братом. Вид такой, словно она только что собственноручно завоевала Париж.

— Это было… божественно! — выдохнула она. — Брат, ты видел? Мы летели!

Повернувшись ко мне, княжна понизила голос до шепота:

— Я не шутила, Григорий. Тверь ждет. И я жду. Сделайте так, чтобы там у меня была такая же игрушка.

Александр покачал головой. Затем он повернулся к Кулибину. Старик нервно переступал с ноги на ногу, не зная, куда деть глаза.

— Иван Петрович, — произнес Император торжественно, меняя тон. — Я много слышал о ваших… чудачествах. Мосты, фонари, часы. Но это…

Рука монарха легла на прожженный камзол механика.

— Это не чудачество. Вы создали нового коня для России.

Кулибин изумленно раскрыл рот. Старый, битый жизнью изобретатель, привыкший к снисходительным усмешкам академиков, стоял перед самодержцем и влажными глазами смотрел на Государя.

— Рад стараться, Ваше Императорское Величество! — гаркнул он, размазывая по лицу копоть вместе с влагой.

— Жду вас, Иван Петрович, — кивнул Александр. — Через неделю. В мой личный кабинет. Без доклада. Обсудим, как поставить вашего «коня» в строй. И вы, мастер Саламандра, тоже. Нам есть о чем поговорить.

Подхватив под руку сестру, он направился обратно во дворец. Свита потянулась следом, шурша шелками и звеня шпорами. Мы остались одни посреди огромной площади: я, рыдающий от счастья Кулибин, хмурый Иван и остывающая груда металла.

— Ну что, — буркнул я, когда ворота дворца закрылись. — Поехали домой?

Кулибин шмыгнул носом.

— Не на чем, Григорий. Спирт-то того…

Мы переглянулись. Картина маслом: триумфаторы, создатели чудо-машины, застряли в центре столицы с пустым баком. Ирония судьбы.

— Иван! — окликнул я телохранителя. — Надо найти веревки!

Пришлось импровизировать. За пару медяков Иван сторговался с проезжавшими мимо возчиками. Две тощие, унылые клячи, выпряженные из телег с сеном, были привязаны вожжами к переднему мосту нашего болида.

Ситуация отдавала сюрреализмом: создатели первого русского суперкара возвращались в гараж на живой тяге. Две клячи, две честные лошадиные силы, волокли прообраз будущего, пофыркивая и косясь на медного монстра.

Невский проспект осмелел. Прохожие тыкали пальцами, уличные мальчишки, улюлюкая, бежали следом за процессией, а извозчики соревновались в остроумии насчет «парового овса».

Мне же было плевать. Рядом, вцепившись в бесполезный руль, восседал Кулибин. Спина прямая, подбородок вздернут — буквально адмирал на мостике флагмана, входящего в гавань после славной виктории.

Прозрачная слеза прочертила чистую дорожку на его чумазой щеке. Старик украдкой смахнул ее, сделав вид, что поправляет ус.

— Мечта, Гриша… — прошептал он, глядя поверх лошадиных крупов. — Всю жизнь мечтал. Чтоб не я к ним с поклоном, а они ко мне. Чтоб поняли…

— Поняли, Иван Петрович, — ответил я, сжимая хлопнув его по плечу. — Теперь поняли.

Мы ползли домой под скрип тележных колес и ржание лошадей. Смешной кортеж, волокущий за собой новую эпоху. И остановить ее теперь не сможет никто — ни дураки, ни дороги, ни пустые баки.

Глава 10

Пробуждение после возвращения на буксире выдалось тяжелым: шея, затекшая на жестком сиденье самобеглой коляски, ныла, требуя массажа, а не нравоучений. Однако, едва переступив порог столовой, я осознал, что завтрак будет горячим, и дело вовсе не в оладьях.

Аромат свежего кофе безнадежно тонул в духе табака и перегара — ночь у кого-то явно выдалась бессонной. Граф Федор Иванович Толстой, мой друг и по совместительству комендант моей личной крепости, раненым медведем-шатуном мерил шагами комнату. При моем появлении он остановился, раздувая ноздри, а лицо его начало наливаться багровым колером, который обычно предшествует либо вызову на дуэль, либо грандиозному скандалу с битьем фамильного фарфора.

— Явился! — рявкнул он. — Герой! Механик! Самоубийца чертов!

Попытка изобразить обезоруживающую улыбку — мол, победителей