Ювелиръ. 1810 - Виктор Гросов Страница 33

Секретарь на крыльце покоев Митрополита сиял, как начищенный пятак, растеряв всю свою канцелярскую спесь.

— Владыка ожидает, Григорий Пантелеич. Велел просить немедля.

В кабинете Амвросия царила идилия. Ворчал пузатый самовар, на блюде истекали паром сдобные калачи. Сам хозяин, сменив парадное облачение на простой черный подрясник, поднялся навстречу. Лицо излучало мягкость.

— Входи, сын мой! — Рукопожатие старика оказалось неожиданно крепким, как тиски. — Радость ты нам принес великую. Государь вчера до ночи только о свете под куполом и толковал. Говорит, никогда не чувствовал такого… Ты сделал камни прозрачными для духа, мастер.

Усадив меня и лично наполнив тонкую фарфоровую чашку, он перешел к делу.

— Вера верой, а земные счета требуют оплаты, — произнес он, откидывая крышку кованого ларца. — Всякий труд достоин воздаяния.

На столешницу тяжело, с глухим, приятным уху стуком лег увесистый бархатный мешок. Золото. Плотность металла ощущалась даже через ткань, уж я-то могу оценить.

— Здесь остаток по уговору. — Следом появился второй кошель, объемом внушительнее первого. — А это дар от обители, за усердие и за то, что не посрамил.

Глазомер ювелира сработал как надо: тысяч пять, не меньше. Астрономическая сумма. Финансовая дыра, пробитая проектом, затягивалась с лихвой. Еще и Илье со Степаном — по пятьсот целковых премии (для мастеровых это капитал, билет в новую жизнь). Кулибину — на его безумные эксперименты с резиной и маховиками. Прошке — на образование.

— Благодарю, Владыка. Ваша щедрость…

— Пустое, — отмахнулся он, словно речь шла о горсти медяков. — Золото — металл. Есть вещи ценнее.

Снова нырнув в ларец, он извлек массивный перстень. Темный агат, глубокая инталия — византийский крест, оплетенный лозой. Работа грубая, века пятнадцатого, когда ценили вес, а не изящество.

— Возьми. Это не плата. Носи его, Григорий. Этот перстень знают настоятели от Киева до Соловков. Он откроет двери, запертые для мирян. Понадобится укрытие, совет или слово Церкви — просто покажи… Помогут без вопросов.

Кольцо село на мизинец как влитое.

— Я тронут. Буду хранить.

Амвросий откинулся в кресле, сплетя пальцы в замок. Благостная улыбка исчезла. Теперь снова появился опытный политик. Его глаза сузились.

— А теперь, мастер…

Я внутренне подобрался. Бесплатный сыр закончился.

— Собор — это хорошо, — соглашаясь со своими мыслями заявил он. — Ты показал, что храм может быть домом молитвы, чертогом света. Мы хотим увеличить успех.

Его рука очертила в воздухе невидимую карту империи.

— Казанский собор на выходе, скоро освящение — там нужен свет. Исаакиевский, ринальдиевский недострой, будут перекраивать — там понадобится твой гений. Успенский в Москве, Лавры в Киеве и Посаде. Все они ждут. Я хочу, чтобы ты, Григорий, взял подряд. Оснастил «небесной рекой» главные соборы Империи. Создал единую систему.

— Все соборы? — я от неожиданности аж прошептал этот вопрос.

— Именно. Ты станешь Светочем Церкви. Твое имя впишут в летописи рядом с зодчими. Работа на десятилетия. Почет, статус, деньги, какие не снились ни одному купцу. Ты станешь главным светочем-ювелиром Синода. Мы дадим тебе всё.

Передо мной захлопывалась роскошная, позолоченная мышеловка, пахнущая ладаном. Амвросий предлагал пожизненную кабалу. Стать «ламповых дел мастером», системным администратором церковного света? Годами мотаться по лесам, монтировать линзы и юстировать зеркала, пока не ослепну? Забыть о винтовках, о ювелирном искусстве ради роли высокооплачиваемого придатка Синода? Стать собственностью корпорации.

— Владыка, — я начал осторожно подбирать слова. — Предложение — честь неслыханная. Но… принять его не могу.

Амвросий сначала приподнял бровь. А после обе брови сошлись на переносице грозовой тучей.

— Не можешь? — переспросил он, даже показалось, что температура в кабинете упала градусов десять. — Отказываешь Церкви? Отказываешь Богу в служении?

— Я отказываю себе в застое, спаде, — ответил я, выдерживая его напор. — Я ювелир, Владыка. Создатель уникальных вещей, штучных прототипов. Проект в Лавре был вызовом, задачей, которую я решил. Но превращать искусство в мануфактуру… Я не смогу. У меня другие обязательства. Иные. Я не могу посвятить жизнь только лампам, даже если они светят во славу Божию.

Лицо Митрополита потемнело.

— Иные? — в голосе прорезалось негодование. — Уж не гордыня ли в тебе говорит, мастер? Или тебе милее эти… адские телеги?

Я не повел и бровью, хотя догадался о чем речь. Его осведомленность впечатляла.

— Донесли мне, — продолжал он, сверля меня взглядом инквизитора, — как ты, мастер, смущаешь умы в столице, катаясь на железном звере, изрыгающем дым и смрад. Люди крестятся, кони бесятся. Машина дьявола, говорят. И ты, создатель божественного света, тратишь талант на подобные… мерзости? Служишь двум господам, Григорий? Богу и Маммоне? Или кому похуже?

Классический прием: давление авторитетом, игра на вине, демонизация прогресса. Он пытался загнать меня в угол. Правда я был не мальчишкой, еще и не из этого века.

— Мой зверь — не адский, Владыка. — Я устало вздохнул, показывая свое отношение к вопросу. — Это механика, плод разума, искра Божья. Помощь гению Ивана Кулибина, который жизнь положил на алтарь Отечества, получая в ответ лишь смешки. Нет греха в том, чтобы заставить железо работать вместо человека.

Я встал и выпрямился, опираясь на трость.

— А насчет двух господ… Я не служу ни Церкви, ни Двору, ни частным лицам. Я служу Делу. Своему мастерству. Поймите меня правильно, это не гордость и не бахвальство. Если я брошу всё ради светильников, я предам свои умения. Вы хотите получить мастера или ремесленника? Раб сделает по приказу, без души. Мастер сотворит чудо, но только по своей воле. И пока он свободен.

Я внимательно смотрел на митрополита.

Амвросий медленно выдохнул. Гнев в глазах ушел. Он был умным политиком и умел ценить силу. Понял, что перегнул. Угрозой анафемы такого не сломаешь — только потеряешь окончательно.

— И все же горд ты, Григорий, — произнес он наконец, не с осуждением, а с ноткой сожаления. — Ох, горд. Но, может, оно и к лучшему. Смиренный бы солнце в храм не затащил. Только гордец мог дерзнуть.

Он отпил чаю, возвращаясь к образу благостного старца.

— Я услышал. Невольник — не богомолец. Иди с миром, мастер. Строй свои телеги, грани камни. Но… — палец с