Ювелиръ. 1810 - Виктор Гросов Страница 32

Дверь была приоткрыта.

— Категорически нет! — бас графа Толстого тяжело было не расслышать. — Волчьи ямы в собственном парке? Ты, Денис Васильевич, белены объелся? А если Прошка туда сверзится? Или Анисья с бельем? Нет! Мы не в лесах под Смоленском, это имение!

Перешагнув порог, я оказался в центре батального полотна. Стол, заваленный дымящимися пирогами, превратился в штабной планшет: посередине, бесцеремонно отодвинув серебряную сахарницу, белела карта усадьбы, расчерченная моей рукой еще летом. Над ней нависли три фигуры. Видимо, после вчерашнего знакомства Толстой решил их обустроить в самом поместье. Ох уж этот «Американец».

Федор Иванович, в расстегнутом домашнем сюртуке и с куском хлеба в руке, напоминал разъяренного медведя. Он вдавливал палец в линию забора, словно проверяя бумагу на прочность. Его метод защиты был прост: стены, караулы, лобовой удар.

Напротив, небрежно опираясь локтями на столешницу и вертя в пальцах чайную ложечку, расположился Денис Давыдов. Доломан наброшен на плечи, белоснежная рубашка расстегнута, а в глазах — опасный огонек.

Сбоку стоял Александр Бенкендорф. В споре он не участвовал. В одной руке — чашка кофе, в другой — кулибинская авторучка, порхающий над маленьким блокнотом. Никаких эмоций, просто немецкий хронометр в русском мундире.

— Доброе утро, господа, — я направился к кофейнику, опираясь на трость. — Надеюсь, бомбы под крыльцо закладывать не планируете? Мне моя жилплощадь еще дорога.

Давыдов рассмеялся, блеснув зубами.

— Пока нет, мэтр! Хотя идея богатая, особенно для незваных гостей. Но ваш комендант, — кивок в сторону Толстого, — слишком тяжеловесен. Он хочет воевать по линейке Фридриха: каре, устав, равнение на середину. А враг, смею заметить, устав не жалует.

— Я хочу, чтобы мои люди ноги не переломали в твоих капканах, Денис! — огрызнулся Толстой, отправляя в рот кусок пирога. — Мы оборону держим, а не в прятки играем. Порядок нужен, а не гусарский задор!

— Оборона — это гроб, граф, — парировал Давыдов, откидываясь на спинку стула. — Врага надо кружить. Сбивать с толку. Ложные тропы, удар и отход. Пусть думают, что идут к парадному входу, а попадут в болото. Пусть каждый куст плюется свинцом. Страх неизвестности бьет сильнее. Это «малая война», Федор Иванович.

— Система, — тихо, но веско обронил Бенкендорф, не отрываясь от блокнота. — Такие мысли хороши в романсах, Денис Васильевич. Здесь нужна система.

Он поднял глаза на карту. Я кажется понимаю почему он станет именно тем, кем станет. Взгляд у него был уж очень пронизывающим.

— Ямы — отказать. Риск для гарнизона превышает пользу. Посты расставлены с ошибками. Сектор обстрела восточной вышки перекрыт липами — срубить. Смена караула каждые два часа. Глаз замыливается, внимание падает. И главное: перетряхнуть всех окрестных мужиков. Составить реестр. Кто, откуда, чем дышит.

Ручка начала чертить сектора, объясняя принципы перекрестного огня. Речь Бенкендорфа была лишенной воды, банальная логика безопасности, где нет места удали. Учет, контроль, ликвидация.

Накладывая оладьи и щедро топя их в сметане, я оценивал диспозицию. Удивительный сплав. Буйный таран Толстого, ртутная импровизация Давыдова и холодная аналитика Бенкендорфа. Сперанский знал толк в кадровой алхимии. Если эти шестеренки притрутся друг к другу, мою крепость не возьмет ни одна армия. И, честно говоря, не удивлюсь, что на мне их всего лишь отрабатывают для более важных дел. Ох уж эти государственные мужи с их тайнами.

На мгновение вилка замерла на полпути ко рту. В голове встали на место элементы моего давнего проекта.

Стрелки.

Я пытался «продать» эту идею Толстому. Но граф, при всей своей храбрости, оставался человеком прошлого века. Война — это для него строй, барабанный бой и «честная» смерть лицом к лицу. Стрельба из кустов по офицерам, выбивание командиров, словно тетеревов на току, вызывала у него брезгливость. «Не по-дворянски».

А эти двое?

Взгляд скользнул по Давыдову. Будущий партизан. Он понимает, что против лома нужен не другой лом, а хитрость. Напасть, ужалить, исчезнуть. Ударить в тыл, вырезать обоз. Он оценит винтовку, позволяющую убивать, оставаясь невидимкой. Для него это военная смекалка, экономия ресурсов.

Теперь Бенкендорф. Жандарм. Для него священен только результат. Если один выстрел предотвратит сражение, спасет тысячи жизней и выполнит задачу — он нажмет на спуск, причем, уверен, что без сантиментов и рефлексии о рыцарской чести. Для него снайпер с оптикой будет полезным инструментом.

Если я смогу их завербовать, если дам им в руки свою «игрушку», покажу возможности… Они продавят Толстого. Давыдов даст тактику. Бенкендорф — организацию. Толстой — прикрытие и авторитет.

Идеальный триумвират для моей теневой армии.

Рано…

Я одернул себя, отправляя в рот остывшую оладью.

Эх, рано, Толя. Винтовка еще сырая. Прицел хорош, но база — хлам. Показать им полуфабрикат — убить идею. Я должен дать им готовый продукт, оружие победы. И вот тогда… мы поторгуемся.

Допив кофе, я почувствовал, как внутри разгорается знакомый зуд ювелира перед сложной задачей.

— Господа, — я поднялся, вмешиваясь в спор о вырубке кустарника у ручья. — Вынужден покинуть ваше общество. Дела не ждут.

Все трое смолкли и встали почти синхронно. Дисциплина взяла верх над полемикой.

— Куда? — нахмурился Толстой.

— В Лавру. К Митрополиту. Нужно закрыть финансовые вопросы и… обсудить перспективы. Заказ сдан, пора и честь знать.

— Охрана?

— Иван уже запряг, вроде.

— Маршрут проверен, — Бенкендорф убрал блокнот в карман, словно защелкнул наручники. — Мои люди прошли тракт час назад. В городе спокойно. Но на мостах и перекрестках держите ухо востро. Узкие места, идеальны для засады.

— Принято, Александр Христофорович. Спасибо.

Я удержался от ухмылки, чтобы не обидеть человека.

— И, Григорий… — голос Давыдова нагнал меня у дверей. Гусар подкручивал ус, а в глазах снова плясали бесенята. — Если Владыка затянет проповедь о смирении, напомните ему: смирение — добродетель, но хороший пистолет за пазухой еще никому не мешал попасть в рай. А некоторым даже помогал задержаться на этом свете.

— Непременно, Денис Васильевич. — Я усмехнулся, не удержался. — Передам слово в слово.

Двор окончательно выбил остатки утренней сонливости. Иван ждал у кареты, проверяя пистолеты за поясом. Я нырнул в нутро экипажа. Впереди ждал разговор с человеком, которого трудно назвать простым. Митрополит Амвросий. Союзник и заказчик.

В Лавре было необычайно тихо, ворота были настежь распахнуты. Привратник, смотревший на посетителей как цербер на грешников, согнулся в поясном поклоне, едва не метя