Ювелиръ. 1810 - Виктор Гросов Страница 38

— Что там у тебя, Прошка? — спросил я, отставляя чашку. — Очередной винт у Кулибина увел?

Мальчишка вздрогнул, будто застигнутый на месте преступления, и дернулся спрятать находку под столешницу. Впрочем, наткнувшись на мой спокойный взгляд, он передумал и, медленно разжав кулак, протянул руку.

На не по годам мозолистой ладони, огрубевшей от работы с металлом, лежал камень. Размером с крупный грецкий орех, мутновато-серый, испещренный желтыми и бурыми венами. Дикий, неограненный кусок породы со следами глины. Для прохожего — обычный булыжник, годный разве что ворону сбить. Глаз ювелира выхватил иное.

— Агат? — уточнил я.

— Да, Григорий Пантелеич, — кивнул он, заливаясь густым румянцем. — Моховой. Я его… купил.

— Купил? — моя бровь поползла вверх.

— У купцов, что вчера медь листовую привозили. В обозе, в ящике с образцами валялся, на самом дне. Спросил цену — они посмеялись, дескать, мусор, да продали.

Помолчав, он добавил с гордостью:

— На свои взял. Из тех, что вы мне за работу пожаловали. «Премию» энту.

Я посмотрел на ученика иначе. Мальчишка получил свои первые серьезные деньги. Он мог спустить их на сладости, печатный пряник, расшитую рубаху или выторговать игрушечную саблю. Мог, послушав мать, спрятать в кубышку. Вместо этого он приобрел сырье. Материал.

Я вспомнил себя. Мне десять. В ледяной воде горной реки я вылавливаю кусок красной яшмы с черными, венозными прожилками. Тогда я еще не знал названия камня, но уже чувствовал его суть. Днями напролет я тер находку о кирпич, сбивая пальцы в кровь в попытках добиться зеркального блеска, а на ночь прятал под подушку, охраняя свой первый геологический трофей. Засыпая, я видел, как булыжник превращается в чашу, в цветок, в звезду.

Тот камень давно сгинул в вихре времен, однако чувство, когда держишь в руках скрытую красоту, ждущую твоего резца, осталось неизменным. И сейчас этот же огонь горел в глазах моего подмастерья.

— Покажи.

Прошка осторожно переложил камень мне на ладонь. Теплый, живой. Повернув его к свету, я оценил сложную, капризную структуру. В глубине ветвились дендриты — включения окислов марганца и железа, напоминающие мох, водоросли или застывший зимний лес. Если правильно распилить, поймав угол, не срезав лишнего…

— Хороший экземпляр, — заключил я, возвращая находку владельцу. — Характерный. Своенравный, глубокий. Каков план?

— Огранить, — выпалил он. — Сделать… ну, брошь, может. Или подвеску. Матушке на именины.

Он покосился на дверь кухни, откуда доносился звон посуды и сердитый голос Анисьи, распекающей поваренка.

— Хочу, чтоб красиво было. Как у вас. Золото, завитушки всякие… Чтобы блестело.

— Нет, Прохор, — я покачал головой. — Не как у меня.

Он испуганно сжал камень. Видимо решил, что я запрещаю, ревную к ремеслу.

— Не делай так просто, — пояснил я мягче. — Не пытайся подражать. У тебя есть свои глаза и свои руки. Ты видел мои методы, но это мой путь. Тебе предстоит нащупать собственный.

Указав на зажатый кулак, я продолжил:

— Взгляни на него по-другому. Это не алмаз и не шпинель. Золото и бриллиантовая обсыпка здесь не сработают — они задушат породу, превратят благородный минерал в дешевку с ярмарочного лотка. Твой агат — дикий. Это лес в тумане, замерзшее озеро, первозданный хаос. Природа уже создала композицию, Прохор. Тебе остается только отсечь лишнее, освободить скрытый рисунок. Перестань быть хозяином камня, стань для него оправой.

Наклонившись через стол, я добавил конкретики:

— Придумай оправу, которая расскажет историю этого камня. Не богатую, а честную. Серебро? Черненое, под старые ветки? Или медь? Подумай. Набросай эскиз — и марш в лабораторию. Верстак есть. Инструмент есть. Действуй.

Прошка слушал, открыв рот. Он ждал инструкции, алгоритма: «Пили здесь, паяй тут», а получил свободу. Самый страшный и великолепный дар для художника — ответственность за собственное решение.

— Я… я попробую, Григорий Пантелеич! — выдохнул он, и лицо его аж засветилось. — Я придумаю! Такое придумаю…

Сунув агат в карман с осторожностью, достойной коронационного алмаза, он забыл про кашу и сорвался с места.

— Спасибо!

Топот стих в коридоре, послышался стук двери в туннель лаборатории.

В проеме столовой возникла Анисья с подносом свежих пирожков. Она смотрела в пустой коридор — явно же слышала каждое слово. Ставя передо мной блюдо, женщина украдкой, уголком головного платка, промокнула влажные глаза; руки ее подрагивали.

— Совсем взрослый стал, — прошептала она, шмыгнув носом. — Спасибо вам, барин. Век бога молить буду. Вы из него человека делаете. Мастера.

— Он сам себя делает, Анисья, — ответил я, потянувшись за пирожком. — Я только инструменты подаю.

Отпивая кофе, я чувствовал, как внутри разливается тепло. Я строил мосты, чертил схемы интриг, спасал династии. Мне кажется, этот мальчишка, бегущий гранить свой первый агат для матери, возможно был моим самым честным проектом.

После завтрака я выбрался на улицу. Морозный воздух прочистил легкие. Иван тенью скользнул за спину, оглядывая взглядом заснеженный парк, но даже в его пружинистой походке чувствовалось, что напряжение последних дней спало.

Хрустя снегом по расчищенной дорожке, я, опираясь на трость, просто дышал. Отключить мысли о Сперанском, забыть о Ермолове, стереть из памяти все заботы. Просто быть. Фиксировать черные ветви на фоне лазурного неба, слушать тишину.

Впрочем, тишину вскоре потревожил переливчатый, наглый звон поддужного колокольчика. На аллею влетели легкие городские сани, влекомые парой гнедых в яблоках. Из-под меховой полости сияло румяное лицо Варвары Павловны.

— Григорий Пантелеич! — звонкий оклик опередил скрип полозьев. Муфта взлетела в приветственном жесте. — Принимайте кумпаньона!

Игнорируя протянутую руку Ивана, она самостоятельно выпорхнула на снег. Соболья шубка, пуховая шаль, уверенная осанка — передо мной стояла настоящая хозяйка жизни. Замужество и статус пошли ей на пользу: исчезла суетливость наемного работника, появилась спокойная сила женщины, знающей себе цену.

— Мое почтение, Варвара Павловна, — я коснулся губами перчатки. — Какими судьбами? Неужто граф рискнул отпустить вас?

— Алексей занят государевым делом, отлавливает недоброжелателей по всему Петербургу, — отмахнулась она, беря меня под руку. — А деньги счет любят. Заказы, поставщики…

Мы двинулись вглубь аллеи. Иван понятливо отстал на несколько шагов, обеспечивая приватность, но не теряя бдительности.

Варвара перешла к делу сразу. Цены на уголь скакнули, архангельские купцы доставили партию первосортного моржового клыка, мастерская на Невском сдала оправы для иконы. Я слушал,