Ювелиръ. 1810 - Виктор Гросов Страница 39

— … И главное: княгиня Татьяна Васильевна просила передать — сделка по усадьбе близиться к завершению, — голос Варвары приобрел торжественные нотки. — Они берут Архангельское. Имение Голицыных под Москвой.

Я замедлил шаг. Архангельское. «Подмосковный Версаль». Огромный парк, дворец, собственный театр. Летняя резиденция богатейшего рода империи. Место, где будет расти их сын.

— Купчая еще не подписана, скоро все сделают, — продолжала она. — Князь намерен превратить поместье в жемчужину. Цель — затмить шереметевское Останкино, да и, пожалуй, павловскую резиденцию Романовых. Бюджет не ограничен. Они ждут от вас предложения, Григорий Пантелеич. Им нужно нечто грандиозное. Зал. Павильон. Галерея. Что угодно, лишь бы у гостей перехватывало дыхание.

Я остановился сверля взглядом набалдашник трости. Значит, время пришло. Требуется чудо, эдакий архитектурный аттракцион. Интерьер как ювелирное изделие.

Пока Варвара расписывала планы по перестройке флигелей и закупке каррарского мрамора, в моем сознании начали появляться варианты.

Концепт первый. Камень и свет.

Кабинет-шкатулка. Флорентийская мозаика с подвохом. Стены от пола до потолка облицованы пластинами яшмы, лазурита, агата. Пейзажи, аллегории, охотничьи сцены. Банально? Да, Царское Село уже кичится Янтарной комнатой. Мне нужен «вау-эффект».

Пластины режем до состояния папиросной бумаги, почти до прозрачности. За ними, в толще стен — система зеркал и ламп Арганда с рефлекторами. Днем — величественный каменный мешок. Но стоит повернуть рычаг и зажечь свет… камень вспыхивает изнутри. Проступают скрытые слои, текстура оживает. Прожилки агата превращаются в грозовые тучи, лазурит — в глубокий космос. Комната-призрак. Галлюцинация.

Красиво. Дорого. Но… мертво. Камень давит на психику.

Концепт второй. Механика и биомимикрия.

Зимний сад под стеклянным куполом. Живые пальмы вперемешку с инженерными чудесами. Золотые бутоны с эмалевым покрытием, оснащенные датчиками давления в полу — подходишь, и цветок распускается. Серебряные птицы с рубиновыми глазами: перелеты на пружинных приводах, пение через миниатюрные мехи, имитация питья из фонтанов. Райский сад с защитой от увядания. Идеальный символ вечной жизни для рода, панически боящегося вырождения.

Технически — кошмар. Для обслуживания этой экосистемы потребуется штат квалифицированных инженеров. Одна лопнувшая пружина или забившийся клапан — и сказка превратится в груду дорогого металлолома.

Концепт третий. Оптика и иллюзия.

Зеркальный лабиринт. Зал, где стены — система призм. Входящий попадает в бесконечность. Тысячи отражений, визуальные искажения, фракталы. С помощью скрытых «волшебных фонарей» проецируем на стекло что угодно — звездное небо, океанское дно, облака. Комната, стирающая границы реальности. Убежище эскаписта.

— … Князь выразился предельно ясно: «Пусть мастер не стесняется», — голос Варвары выдернул меня из ювелирного транса. — «Надо снести стену — снесем. Надо выкопать озеро — выкопаем».

— Ясно, Варвара Павловна, — я поднял голову, разглядывая узоры инея на ветке. — Передайте княгине: я думаю. Но мне нужно время. И я должен увидеть объект. Место и… мальчика. Бориса. Ведь все это строится и ради него, верно? Прежде чем проектировать золотую клетку, я хочу понять, какая именно клетка нужна птенцу. Возможно, ему плевать на роскошь. Может, ему нужнее мастерская? Или, скажем, обсерватория?

Варвара посмотрела на меня с удивлением.

— Вы мудры, Григорий Пантелеич. И правы. Роскошь утомляет даже тех, кто в ней родился.

Мы подошли к крыльцу.

— Зайдете? Анисья расстегаев напекла, чай с травами.

— Нет, благодарствуйте, пора, — она запахнула шубку, прячась от внезапного порыва ветра. — Дела не ждут.

Я проводил ее до саней, подсадил, ощутив мимолетный запах дорогих духов. Колокольчик снова звякнул, полозья скрипнули, и экипаж, развернувшись, устремился к воротам, унося новости и новые вызовы.

И стоило легким саням Варвары скрыться за поворотом, как с тракта начала накатывать тяжелая звуковая волна, низкочастотный гул. Топот десятков копыт, скрип амуниции, гортанные окрики, не терпящие возражений. Иван мгновенно подобрался, рука скользнула к поясу, а караул зашевелился.

В аллею, взметая снежные вихри, на полном ходу влетел имперский кортеж.

Я застыл на верхней ступени крыльца. По неписаным законам этикета визит особы императорской крови в частное владение без уведомления — событие из ряда вон выходящее. Либо высочайшая милость, граничащая с самодурством, либо прелюдия к опале и аресту.

Четверка вороных в звенящей серебром сбруе вынесла к дому огромные крытые сани, обитые темно-зеленым бархатом, с золотым вензелем на дверце. Эскорт оцепил двор, отсекая моих людей. Бледный как полотно Иван, отступил в тень колонны. Я заметил, как в слуховых окнах мансарды мелькнули стволы — «волкодавы» графа Толстого взяли процессию на прицел. Пришлось сделать резкий жест рукой: отставить. Не хватало с перепугу стрельбу начать.

Лакей в ливрее с двуглавым орлом, спрыгнув с запяток, распахнул дверцу и опустил подножку. На снег ступила Великая княжна Екатерина Павловна.

Судя по всему при ней не было ни мужа, принца Георга, чье присутствие обязательно по протоколу, ни фрейлин — только офицеры личной охраны. Это скандал. Вызов обществу. Вот же сумасбродка.

Соболья шуба до пят, бархатная шапочка с дерзким пером, муфта из горностая — она выглядела как полководец перед штурмом. Мороз навел румянец на щеки, правда глаза горели тем же холодным, хищным огнем, что и во время нашей безумной гонки по набережной.

— Ваше Императорское Высочество! — сбежав по ступеням, я склонился в поклоне. — Какая… неожиданная честь. Мой дом скромен, однако…

— Оставьте, мастер, — небрежный взмах руки, затянутой в лайковую перчатку, прервал приветствие. Голос звенел. — Мне душно в стенах. Во дворцах душно, в каретах душно… Я хочу воздуха. Пройдемся.

Интонация не подразумевала дискуссии. Это приказ.

Не оглядываясь на свиту, она двинулась вглубь парка. Офицеры застыли у саней, превратившись в статуи, и лишь двое адъютантов скользнули следом, соблюдая почтительную дистанцию в тридцать шагов: видеть, но не слышать.

Я пристроился рядом, стараясь попадать в такт ее быстрому, нервному шагу. Ситуация складывалась двусмысленная и опасная. Прогулка наедине, в заснеженном парке, на глазах у охраны — любой слух, рожденный после этого променада, может стоить мне головы.

— Вы помните нашу поездку, Григорий? — спросила она, глядя строго перед собой.

— Такое трудно забыть, Ваше Высочество. Мы едва не разнесли половину Дворцовой площади. И обеспечили сединой половину Петербурга.

— Это было великолепно, — с улыбкой выдохнула она вместе с облачком пара. — Скорость. Мощь. Ощущение полета и неуязвимости. Я не спала две ночи, вспоминая все это.

Резко остановившись у старого дуба, она развернулась ко мне всем корпусом.

— Мне нужна эта машина, мастер. В Твери.

Тяжелый вздох подавить не удалось. Ожидаемо.