Мусорщик с Терры - Владимир Анатольевич Тимофеев Страница 2

Была у меня поначалу мыслишка, чтобы, как в фильме, сперва погрозить им, услышать классическое: «Нэ убивай, брат. Всё вазми. Дэнги вазми. Слюшай, нэ убивай, брат…» А дальше, опять-таки по канону, ответить: «Не брат ты мне, гнида черножопая…»[1]

Красиво, конечно, но муторно. Да и к тому же не знают здесь нашей классики. Некому здесь её оценить. Поэтому я просто вбил гаду в глотку последнюю оставшуюся гранату и дёрнул чеку…

* * *

Вода под мостом бурлила и пенилась. Когда-то на берегу здесь стояла мельница, за пару веков от неё сохранилась лишь небольшая плотина. Идеальное место, чтобы закончить на ней путь личной мести.

Высота от перил до воды метров десять. Глубина на стремнине искусственного водопада почти нулевая. Плюс острые камни на дне. Тут даже Гарри Гудини не выживет — расшибётся в лепёшку и уплывёт хрен знает куда хладной тушкой.

Бронежилет, очки ПНВ, пистолеты, остатки боеприпасов уже улетели вниз и скрылись в пучине.

Из оружия остался лишь нож. Обоюдоострый трофейный кинжал изогнутой формы и характерные ножны, украшенные восточным орнаментом, какие не выскользнут из-за пояса и не перевернутся, даже если не прицепить их ремнём за специальные кольца.

Был, помнится, у меня хороший знакомый в Северном Йемене, из ярых хуситов.

«Джамби́я без крови врага не клинок. Мужчина без него не мужчина, — говорил он, похлопывая себя по ножнам на поясе. — Кинжал, напоённый кровью врага, не обманет и не предаст. Дай ему то, что он хочет, и он навсегда станет частью тебя и твоего рода».

Абу Ка́душ, как я понимаю, кровью своих врагов свой нож не кормил. В его руках благородный джамби́я превратился в орудие палача, а не воина. Кто знает, может быть, именно из-за этого кинжал и сменил хозяина, расплатившись с прежним владельцем ударом по его, типа, «мужскому достоинству».

После всего, что случилось, мне даже стало немного жаль расставаться с ним.

А с другой стороны, нафига мне с ним расставаться? Река примет всех, кто в неё угодил. Хоть человека, хоть нож, хоть обоих вместе.

Я знал, что иного исхода не предусмотрено.

Месть совершилась, и она была чудо как горяча.

Ведь настоящая месть никогда не бывает холодной. Яркая, словно солнце в пустыне, обжигающая, словно кипящий металл — только такая даёт человеку силу, чтобы отправить на встречу с шайтаном тех, кто жить недостоин.

А затем она забирает того, кто её совершил.

У всякого отомстившего, как и у самурая, нет цели, а есть только путь, и этот путь всегда ведёт к смерти. Так зачем же тогда откладывать? Плодить смерть за смертью и оставлять за собой горы трупов из непричастных и не участвующих, превращаясь мало-помалу из благородного мстителя в маньяка-убийцу…

Да, многие, в самом деле, считают, что месть — это блюдо, которое следует подавать холодным.

Глупцы! Они просто не понимают, что это уже не месть, а политика. Большая политика, где прагматизм и терпение гораздо важнее, чем краткий миг радости от твоей личной победы и горечь проклятий от погибающих вместе с тобой страны и народа.

Настоящий политик, государственный деятель, работающий на перспективу, а не в парадигме предвыборных циклов от сих до сих, должен уметь терпеть, улыбаться, стискивать зубы и ждать.

Закон глобальной политики «Дай говнюку проявить себя» работает безотказно.

Фигуранта не мочат только на основании смутных подозрений. В нормальном, не искажённом всеобщей тупостью мире этого не поймут ни враги, ни союзники, ни нейтралы. Неадекватность и слабость противника должны проявиться публично.

Модус операнди[2] просчитывается заранее. Заблаговременно готовится и ответ. Намечается точка старта. Активность противника поддерживается собственной, чтобы не заподозрил, гадёныш, направление главного удара. Для достоверности картины даже тратится какой-то ресурс, списанный ещё на старте, авансом.

А дальше, когда нужное нам событие происходит, противнику прилетает. Убаюканному процессом, с неожиданной для него стороны. Со словами «мы этой скотине так верили, а она…». Такие уж мы наивные горемыки. Нас несчастных обидели, имеем право кувалдой в лоб уе… эээ… шандарахнуть. А потом ещё ручками развести и ножкой смущённо шаркнуть, размазывая по асфальту геополитического оппонента. Глупенькие мы были, подслеповатые. Так про нас во всём мире и говорят. А мы довольны, результат нас устроил, страшная мстя совершилась. И все вокруг почему-то считают, что это была действительно честная мстя, а не какой-то там — ха! — циничный расчёт…

— Да вы, уважаемый, как я вижу, философ? — донеслось неожиданно сзади.

Я медленно обернулся.

— С чего вы взяли?

Передо мной стоял довольно высокий… ростом, наверное, выше двух метров «товарищ» в длинном плаще с накинутым на лицо капюшоном. В свете единственного на мосту фонаря разглядеть его… в смысле, лицо возможным не представлялось, но, в целом, на полицейского и, вообще, представителя власти незнакомец был не похож.

— Вы читали «Трёх мушкетёров» Дюма? — поинтересовался он «светским» тоном.

— Ну, читал. И чего?

Незнакомец насмешливо фыркнул.

— Там просто был эпизод, где Портос случайно увидел стоящего на мосту Планше, будущего слугу д’Артаньяна. Тот так же, как вы, стоял у перил, плевал в воду и любовался разбегающимися кругами. Славный Портос мгновенно сообразил, что такое занятие свидетельствует о склонности к созерцанию и рассудительности, и значит, такой слуга подойдет его другу-гасконцу как нельзя лучше.

— Слугой быть не собираюсь, — буркнул я, развернувшись обратно к воде.

— Вы позволите? — шагнул он к перилам и опёрся на них, как и я.

— Ограждение крепкое, — пожал я плечами. — От ещё одного придурка оно не развалится.

— А ты шутник, — хохотнул незнакомец. — Меня, кстати, Рау́л зовут. А тебя?

Я промолчал. Этот тип был мне неприятен. И вообще он мешал мне спокойно закончить то, что должно быть закончено.

— Брезгуешь? — попробовал угадать нежданный сосед. — Или религия не позволяет?

— А тебе-то какая, хрен, разница?

— Ты прав. Разницы, действительно, никакой, — Раул усмехнулся и откинул с лица капюшон.

Я мысленно крякнул. Он был и впрямь не похож ни на полицейского, ни на чиновника, ни на бандита, ни даже просто на человека… Да, у него были нос, рот, уши, глаза… и кожа отнюдь не зелёная, как у всякого добропорядочного инопланетянина. Однако всё вместе, довольно причудливо соединенное на физиономии, создавало ощущение абсолютнейшей чуждости.

— Ну, у тебя и рожа, приятель, — протянул я, дёрнув непроизвольно щекой.

— На свою посмотри, — парировал визави. — С точки зрения моей расы,