Молот Пограничья. Книга VII - Валерий Пылаев Страница 20

Тепло — не снаружи, а внутри, глубже, чем дыхание. В Основе медленно ворочалось что-то тяжелое и живое: огонь — но не яркий и рвущийся наружу привычный аспект, а совсем другой. Плотный, неторопливый и основательный. Будто бы даже чуть вязкий и тягучий, однако способный освободиться и ударить ничуть не медленнее, чем обычная стихия.

Первородное пламя. Еще не все, далеко не все. Даже не треть от того, что когда-то горело в груди Стража Тарона — но уже и не крохи, доступные смертному магу.

Я выдохнул, открывая глаза, повернул ключ — и выбрался из машины наружу. На улице было прохладно: апрель отвоевал город у зимы, но ветер со стороны Невы все еще тянул сыростью, норовя забраться под пальто. Я захлопнул дверь, шагнул на тротуар и двинулся вперед, не спеша.

Мостовая под ногами отозвалась глухим стуком. Где-то в стороне хлопнула ставня, мелькнула чья-то тень в окне — и снова тишина. Орешек жил своей жизнью, не обращая на меня особого внимания, и это было…

Пожалуй, правильно — ведь на этот раз я пришел сюда не защитником, не спасителем города и не высокородным князем, явившимся на встречу с государем или его сиятельством графом Орловым, а обычным… ладно почти обычным человеком, которому понадобился совет диаконисы.

Купола показались неожиданно — над крышами домов блеснуло золото, поймавшее тусклый весенний свет. Я на секунду задержал на них взгляд, потом опустил голову и чуть ускорил шаг.

Дверь храма поддалась легко. Тяжелая, на вид почти неподъемная, она отозвалась без скрипа, впуская меня в обитель Праматери. Внутри было почти так же, как я помнил. Тепло, плотный полумрак, в котором свет не рассеивался, а словно задерживался между колоннами и под древними сводами. Огоньки свечей тихо дрожали в неподвижном воздухе, вытягиваясь тонкими язычками, и от них по стенам расходились длинные неровные тени. Даже запах был тот же — воск, чуть прогорклое масло и старый камень, впитавший в себя не одно столетие чужих молитв.

Но кое-что изменилось.

Стоило мне сделать пару шагов вверх по каменным ступеням, как свечи дернулись. Почти незаметно — если бы я не смотрел прямо на них, можно было и не уловить. Пламя вспыхнуло чуть ярче, потянулось ко мне, словно пытаясь уловить запах или тепло, как живое. Несколько огоньков качнулись вперед сильнее других, задержались — и тут же отступили, дрогнув, будто передумали.

Стихия узнала своего владыку.

И аспект почуяла не только она. Вряд ли матушка Серафима оплетала стены охранными чарами, но сам храм будто прислушивался к моим шагам, осторожно прощупывая то, что скрывалось в теле гостя, который поднимался по древним ступеням.

Даж образа Светлых смотрели со своих мест чуть внимательнее, чем в нашу прошлую встречу. Но без лишней строгости, мягко, как и положено ученицам и названным сестрам Небесной Праматери. Они не знали гнева — по крайней мере, такого, каким его обычно понимают люди, и в их взглядах не было осуждения. Только покой и тишина.

Но сейчас в этой тишине появилось кое-что еще — ожидание. Будто ни Светлые, ни сам храм не могли решить, на что именно смотрят. На человека, вошедшего с улицы — или на то, что явилось вместе с ним.

Я застал диаконису там же, где и в прошлый раз — у алтаря, в мягком полумраке. Она не обернулась сразу, будто заранее знала, кто пришел — еще до того, как я сделал первый шаг по каменным плитам

— Здравствуй, князь Игорь. Я ждала нашей встречи.

— Доброго дня, матушка. — Я чуть склонил голову, подходя ближе. — Вы всегда так говорите, или уже знаете, с чем я пришел на этот раз?

— Я жду каждого, кто переступает порог моего храма. Всегда. — Диакониса едва слышно усмехнулась, не оборачиваясь полностью, и провела кончиками пальцев по краю алтаря. — И особенно жду тех, кто приходит не впервые. А такие, как ты, князь, никогда не являются без причины.

На мгновение даже показалось, что за словами скрывался укол — действительно, меня сложно было назвать благочестивым прихожанином. Князь Игорь Костров появлялся в храме исключительно по делу — своему. Впрочем, едва ли это задевало матушку Серафиму.

Уж чего-чего, а тщеславия она была лишена напрочь.

— И, кажется, причина мне уже известна. Ты стал сильнее, князь. И намного.

Диакониса наконец повернулась. Она все еще стояла чуть выше меня, и белое одеяние ловило свет так, будто само было его источником. Но едва ли нарочно. Матушка не нуждалась в таких спецэффектах, и уж точно не нуждалось в том, чтобы доказывать мне свою мудрость и значимость.

Для нее и работа в храме, и наряд диаконисы были чем-то естественным, продолжением самой сути… Как клинок из неведомого материала был продолжением огромной руки херувима.

Я поморщился — настолько острым и неприятно-жутким оказалось воспоминание.

— Намного… — повторил я, подыскивая в уме нужные слова. — Вы чувствуете высший аспект?

— Эфир, также именуемый Порядком? — улыбнулась диакониса. — Да, я его чувствую, князь. Но все эти аспекты и ранги — лишь для тех, кто привык измерять силу. Мы, служительницы Праматери, видим Одаренных иначе.

— Иначе? — Я приподнял бровь. — Одинаковыми крохотными муравьями, утащившими крупинку могущества?

Диакониса никогда не смотрела на меня сверху вниз, однако в ее словах порой звучало… нет, не высокомерие — скорее та мудрость, которую я не сумел ухватить за хвост, даже прожив не один человеческий век в бессмертном теле Стража. Вряд ли матушка Серафима была намного старше профессора Воскресенского, однако рядом с ней я всякий раз ощущал себя то ли бестолковым подростком, заигравшимся в войнушку, то ли вообще младенцем.

И от этого невольно хотелось ощетиниться — но диаконису мои уколы, пожалуй, только развлекали.

— Абсолютно разными… Разными крохотными муравьями, если тебе угодно, князь. — Она снова улыбнулась. — У каждого из нас своя сила — во всем мире не найдется двух одинаковых. И в каждом — воля Матери. Не аспект, не ранг, а то, чем становится сам человек, обретая Дар.

— Предназначение? Вы тоже считаете, что меня избрали оружием света? — Я усмехнулся и покачал головой. — Боюсь, я не очень-то похож на праведника, матушка.

— Не обязательно быть праведником. — Серафима пожала плечами. Спокойно, невозмутимо… и даже чуть раньше, чем эхо от моего голоса стихло под сводами храма — будто ждала именно этих слов. — Матерь не отворачивается и от простых людей. Особенно от тех,