Марк Даниэль Лахлан - Фенрир. Рожденный волком Страница 90

— Открывай дверь! — кричал он. — Я был околдован, но я спасу тебя. Беги! Моя судьба быть рядом с тобой, я не могу умереть здесь.

Элис отодвинула засов, запиравший дверь в воротах, и оказалась снаружи. Она не знала, куда бежать. Берег был залит лунным светом, и она увидела, что часовые с кораблей уже спешат к монастырю. Тро­пинка спускалась к морскому берегу и сворачивала к болоту. Только далеко на горизонте виднелся лес. Ей придется бежать по заболочен­ному берегу в темноте, и ее будет преследовать орава викингов.

Свет странного символа, живущего внутри Элис, как будто оза­рил все темные уголки ее разума, принеся понимание и ясность. Бе­жать она не может. Элис развернулась и вошла во двор монастыря.

Синдр был у самых ворот, его со всех сторон осаждали викин­ги, а он рычал и плевался, вырывал копья из рук, уклонялся от тех, кто наседал сзади, швырял людей на плиты. На мгновение он пере­вел взгляд на Элис, и Гьюки успел пронзить его мечом.

Человек-волк упал на колени и попытался заговорить. Элис все прочитала по его глазам в тот миг, когда он умирал. Он хотел сказать, что не может умереть здесь, что его судьба тесно сплетена с ее судь­бой, что великое предназначение, куда более важная смерть, ждет его. Он кашлянул и внезапно рванулся, заставив викингов отпрянуть.

— Мы еще встретимся снова, — пообещал он Элис, падая впе­ред. И в следующий миг викинги набросились на него, сами как вол­ки: они кололи его копьями, били мечами и топорами, пинали, рва­ли его плоть и ломали кости.

Волкодлак лежал на каменных плитах лицом вниз, из бесчислен­ных ран на теле вытекла лужа крови, лицо сделалось неузнаваемым из-за порезов и синяков, которые он успел получить. Элис склони­лась над его телом и провела по нему рукой. Она заговорила, хотя не знала, что сказать, но слова полились сами:

— Это был не ты, Синдр. Не ты. Ты умер за меня, и я благодарю тебя за это, но ты шел неверным путем. Руна зовет, но зовет не тебя.

Руна? Она дала символу внутри себя название; она не помнила, чтобы когда-нибудь слышала такое слово, однако оно казалось ей знакомым.

Она протянула руку и погладила волкодлака по голове. Высокий викинг пнул его тело. Элис затопил гнев, нежданный и горячий.

— Ты уже убил его, — сказала она. — Хочешь убить его еще раз?

— Если б я только мог, — огрызнулся викинг и наступил на мерт­веца.

Элис сверлила его взглядом.

— Теперь, когда он умер, ты готов выйти с ним один на один. Только что же ты не спешил драться с ним, когда он был жив?

Викинг нацелил на нее копье, но Гьюки отбил его мечом. Он при­двинулся к Элис.

— А ты интереснее, чем кажешься, мальчик. С каких это пор ты говоришь на нашем языке?

— Я... — Элис больше не находила слов. Она попыталась отве­тить, но когда заговорила, это была латынь. — Я... — Она погляде­ла на Лешего. — Скажи, что мне необходимо переговорить с ним. Наедине.

— Domina, это не лучшая идея, — сказал Леший.

— Domina? — переспросил Гьюки. — Я знаю на латыни всего два слова, одно из них — «дерьмо», а второе — то, которое ты только что произнес.

Леший вскинул руки над головой.

— Все, хватит притворства, — сказал Леший. — Поскольку ты вассал, поклявшийся в верности Олегу, нам необходимо погово­рить с тобой с глазу на глаз.

Глава сорок восьмая

СЛОВО ГОСПОДА

А Жеан молился на кладбище другого монастыря:

— Освободи, освободи меня!

Он слышал голос из темноты:

— Три корабля, Офети. Это слишком много.

— Зато это будет славная смерть, Фастар, тебе так не кажется? Они ведь будут петь о нас. Воины Греттира уважают сильных про­тивников, мы будем вечно жить в сказаниях их скальдов.

— Ты уверен, что нам это необходимо?

— Уверен.

— Тогда пошли. Мы их заманим в монастырь. Надо зажечь ог­ни, чтобы они заметили нас.

Жеан ничего не видел. Он снова ничего не видел. Мягкая тьма отняла у него зрение. А затем разбойники на берегу, сладкий запах их агрессии, соблазнительный аромат волнения и неприкрытого страха очистили его разум, словно нюхательная соль, и он увидел все. Луна была для него словно холодное солнце, высвечивавшее людей на широкой сырой полосе песка.

Его слух сделался острым как никогда, его разум улавливал тон­чайшие оттенки звуков, и уши сообщали ему о мире почти так же много, как глаза. Он слышал, как дышат и шелестят одеждой ви­кинги рядом с ним, как быстро хватает воздух ртом молодой маль­чишка Астарт, как размеренно дышит Офети, успокаивая тело дол­гими медленными вдохами. Он слышал, как волны плещут в бока кораблей, как чавкают ноги воинов по сырому песку. Он слышал и дыхание разбойников, быстрое и взволнованное. И он улавливал не просто звуки — слабость, сила, сомнения и решительность вы­рывались из человеческой груди вместе с воздухом.

Тьма. Жеан желал тьмы. От воя — звука, несущегося со стороны кораблей, — кожу щипало, мышцы льнули к костям, словно гусеница к ветке, пока он крался в темноте. Он выплюнул оставшийся во рту кусок мяса, вкус мертвечины неожиданно стал ему отвратителен. Он все равно был голоден, но теперь он желал иного, он желал теплого мя­са на зубах, плоти, промаринованной соками страха, желал трепещу­щего тела, душа которого уже смотрит сверху на долину смерти.

Тени казались ему странными, словно то были и не тени вовсе. Он прекрасно видел сквозь них, однако интуитивно понимал их полез­ность. И он держался в тени, вжимался всем телом в стены монастыр­ского двора, скользил по узкому проходу между скрипторием и ке­льей для покаяния. Он попал под свет луны и на мгновение замер. Поднял руку. Ладонь была сильная и длинная, ногти толстые, паль­цы мускулистые, словно у горгульи или дьявола на церкви Сен-Дени. Он потер челюсть и высунул язык, облизывая губы. Язык показался ему каким-то слишком большим, он был поцарапан и изранен в не­которых местах, потому что Жеан случайно прикусывал его во вре­мя последней трапезы. Жеан втянул воздух носом. Губы тоже каза­лись ободранными, кожа на всем теле — туго натянутой. Люди, разбойники с быстро бьющимися сердцами, несущие с собой вонь страха, которая неотступно преследовала их, приближались. Жеан сплюнул, сплюнул снова, но слюна быстро набиралась.

Восторг охватил его, он услышал собственный смех, хотя не по­нимал, чему смеется. Его поразила пустота в этом звуке.

Он ощущал миллионы оттенков запаха. Как будто бы всю жизнь страдал от невыносимого холода, а потом вдруг оказался в тепле по­среди летнего луга. В дыхании викингов чувствовался запах гние­ния — от зубов, от застрявшего в зубах мяса. Их пот пах кислым, но в нем угадывалась чудесная радуга оттенков. Он вдыхал запах меха их одежд и чувствовал предсмертный страх зверя, вдыхал запах шер­сти, из которой были сшиты плащи, и ощущал впитавшийся в нее запах скотного двора. А еще снизу, с берега, тянуло едва различимым на легком ветру ароматом. Женщина. Не все эти разбойники были мужчинами.