Холодный век - Аркадий Габышев Страница 20

Молодой тэгин меньше всего хотел видеть вместо городов пепел. Он хотел завоевать так, чтобы было чем править: землями, городами, людьми, а не грудами развалин. В памяти всплыл образ Серого Тэгина, его древнего и легендарного предка, чьё имя стало синонимом пепла и пустоты. Он не хотел такой славы. Его тумены уже стояли у стен непокорных городов, ожидая решения их лордов. И пока они ждали, Мункэ не мог уснуть. Его ум, отточенный, как клинок, работал без устали. Он думал о бескрайней степи, где его ждала черноглазая Томирис. О будущем, что манило, как мираж. О прошлом, что учило суровым урокам. И о настоящем – остром, как сабельный удар, рассекающем время на «до» и «после».

Внезапно тишину ночи нарушил приглушённый топот у входа в юрту. Полог откинулся, и в освещённое пространство шагнула высокая, чуть сгорбленная фигура. Это был Кульган. Его лицо, испещрённое морщинами, было серьёзно, а в глазах, привыкших читать карты звёздного неба и людские души, светилась усталая мудрость.

– Кто действует без раздумий, тот уже давно обо всём подумал, – прозвучал его низкий, спокойный голос, наполняя юрту. Эти слова были и приветствием, и поздравлением с молниеносным взятием столицы.

Старый нойон склонился в почтительном поклоне, прижав руку к груди в знак верности. – О, великий тэгин, сын степей, рождённый править и оберегать, а также приумножать, помогать бедным и невинным!

Он выглядел измождённым. Его длинные седые волосы, заплетённые в простую косу, были мокры от ночной влаги, а поношенные кожаные доспехи, подбитые мехом, пропахли потом, дорожной пылью и чем-то ещё – тонким, леденящим душу запахом пустоты, который он принёс с собой с южных рубежей.

– Ты велел мне разузнать о Холоде, что терзает твоё сердце. Чей ветер уже ощущает каждый из нас…

Мункэ не изменил позы. Он сидел, подняв одно колено, уперевшись на него локтем. В его длинных, сильных пальцах играла тонкая серебряная цепь – он то подбрасывал её, то ловил, и звенья мерцали в свете огня, словно живая река.

– Приветствую тебя, Кульган. Мой верный нойон. Твоя мудрость всегда радует меня. И сейчас порадуй. Я рад видеть тебя целым, невредимым и в здравии.

По его молчаливому знаку слуги мгновенно поставили между ними низкий столик из тёмного дерева и застелили его тканями с вышитыми знаками рода. На нём появилась еда: дымящееся жареное мясо, речной карась с хрустящей чешуёй, круглая кровяная колбаса, чаши с густым кумысом и плошка с зернёным творогом. Всё было готово для долгой, тяжёлой беседы о самом главном – о невидимом враге, что был страшнее любой армии. Воздух в юрте сгустился, наполнившись тишиной, прерываемой лишь треском огня и тяжёлым дыханием двух могущественных мужчин, от слов которых зависела судьба народов.

Глава двенадцатая. Рыцарская честь.

Сэр Годфри де Монфор проснулся от того, что по лицу ударил резкий, холодный луч солнца, пробившийся сквозь щель в ставне. Он не вскрикнул и не метнулся – его веки просто медленно разомкнулись, впуская мир обратно. Первым делом – боль. Глухая, ноющая боль в правом плече, отдавленная память о падении с коня под стенами давно забытой крепости где-то на востоке. Потом – тихий стук молотка по наковальне с улицы, далёкий, как эхо из прошлой жизни. И лишь затем – осознание. Сегодня день турнира.

Он лежал, не двигаясь, прислушиваясь к городу. Аквилон просыпался. Где-то кричали торговцы, зазывая на рынок свежей рыбой и тёплым хлебом. Слышался скрип колёс по булыжникам, ржание лошадей из конюшен постоялого двора «Три Короны», где он остановился. Воздух в комнате был густым и спёртым, пахнущим остывшим пеплом из камина, старым деревом и потом – его собственным, вчерашним, с дороги.

Мысли текли лениво и тягуче, как мёд. Турнир. Суета, блеск, показная удаль. Когда-то это было смыслом, единственным путём славы для младшего сына барона. Теперь же это напоминало ярмарочный балаган. Король мёртв, королевство в руинах, с востока ползёт какая-то неведомая стужа, а они… а мы будем рядиться в железо и ломать друг другу копья ради призрака былой чести и кошелька какого-нибудь жирного герцога, – с горькой усмешкой подумал он.

– Вы проснулись, сэр?

В дверном проёме, почти бесшумно, возникла тщедушная фигура его оруженосца, мальчишки по имени Лу. В руках он бережно нёс аккуратно свёрнутый стеганый гамбезон.

– Кажется, что да, Лу, – голос Годфри прозвучал хрипло, он сглотнул комок в горле. – Каков сегодня зверь?

– Аквилон кипит, сэр! – глаза мальчика горели неподдельным восторгом, который Годфри в себе уже давно подавил. – Улицы запружены народом! Герцог Арахрим обещал турнир, какого свет не видывал! Говорят, наградой будет не только золото, но и земли в Истмарше!

Земли, которые уже топчут копыта уранхайских коней, – мелькнула в голове у рыцаря ядовитая мысль. Но он лишь кивнул, с трудом отрываясь от соломенного тюфяка.

Процесс облачения был древним, почти священным ритуалом, который Лу исполнял с благоговением. Сперва – грубые шерстяные шоссы и рубаха, впитавшая запахи тысяч походов. Потом – стёганый гамбезон, туго зашнурованный на спине. Его плотная простроченная ткань должна была принять на себя первый удар, смягчить его и не дать кольчуге врезаться в тело. Лу работал молча, сосредоточенно, его пальцы ловко управлялись со шнуровкой.

Затем настал черёд доспехов. Первой Лу подал кольчугу – длинную, до колен, с длинными рукавами и кольчужными же рукавицами-митенками. Она осела на плечи Годфри знакомой, тяжёлой, уютной тяжестью. Каждое из десятков тысяч колец было выправлено, очищено от ржавчины и начищено песком до тусклого, серо-стального блеска. Поверх кольчуги надели сюрко из серой ткани – цвета его дома, с вышитым на груди скромным гербом: серебряная башня на лазоревом поле. Сюрко должен был защитить металл от палящего солнца и обозначить его владельца для зрителей и герольдов.

– Теперь пластины, сэр, – прошептал Лу, водружая на его плечи наплечники из толстой воловьей кожи, усиленные стальными накладками. Затем последовали налокотники – стальные чаши, стянутые ремнями вокруг локтей.

Главным элементом защиты был горжет – металлический ошейник, прикрывавший горло и ключицы. Лу застегнул его сзади, и мир для Годфри сузился до щели между горжетом и верхом шлема, который был ещё впереди. Движения головы стали скованными, каждый поворот давался с усилием.

На ноги надели наголенники – изогнутые стальные пластины, крепившиеся к поножам из той