Холодный век - Аркадий Габышев Страница 21

Лу отступил на шаг, окидывая своего господина критическим взглядом мастера. Всё было как надо. Всё, кроме главного.

– Шлем, сэр, – мальчик почтительно протянул ему топфхельм – великий горшковидный шлем, его главное турнирное облачение. Годфри взял его в руки. Цилиндрический, с плоской вершиной и узкими прорезями для обзора – «крестовыми щелями». Внутри – стёганый подшлемник, пропитанный потом и кровью бесчисленных поединков.

Он на мгновение задержался, глядя на своё искажённое отражение в полированной стали. Он видел не только рыцаря, но и человека, запертого в железной клетке условностей, человека, который идёт на бессмысленную потеху, пока настоящий мир рушится у него за спиной. Чувство было гнетущим, словно этот шлем уже надет и душит его.

Но долг есть долг. Сэр Годфри де Монфор глубоко вздохнул и решительным движением водрузил тяжеленную конструкцию на голову. Мир сузился до двух светлых полос, до гулкого эха собственного дыхания и стука собственного сердца, громко отдававшегося в металлической темнице.

Он был готов к выступлению, к исполнению роли, ко всему, но только не к победе.

– Вперёд, Лу, – его голос прозвучал глухо и неестественно громко внутри шлема. – Посмотрим, что за зрелище уготовили нам сегодня.

И он тяжелой, уверенной походкой человека, несущего на себе полцентнера железа, двинулся навстречу шуму толпы, блеску ложной славы и давящей тревоге, что пряталась глубоко внутри, под всеми этими слоями стали и кожи.

Мир снова сжался до двух светлых щелей, залитых пылью и солнцем. Дыхание гремело внутри железного горшка, горячее и влажное, пахнущее сталью и страхом. Сэр Годфри де Монфор вцепился в копейный упор левой рукой, чувствуя, как круп его боевого коня, старого и хитрого Железнобока, вздымается и опадает под ним в такт тяжёлому дыханию. Справа и слева – такие же закованные в сталь искажённые видения, их сюрко пестрели чужими гербами. Прямо напротив, в конце барьера, сидел его противник. Пурпурный сюрко с золотым орлом. Незнакомый герб. Молодой, должно быть, паж, жаждущий славы.

Герольд отступил. Раздался резкий звук рога.

Железнобок, выдрессированный годами, рванул вперёд сам, без шпор. Мир накренился, превратившись в мелькание песка, неба и толпы, чьи лица сливались в одно бесформенное, ревущее пятно. Годфри наклонился вперёд, вжался в высокую луку седла, поймал равновесие. В ушах стоял гул толпы и крови, яростно стучащей в висках. Он не видел лица противника, только щит с орлом, растущий с пугающей скоростью.

Всё решили доли секунды. Чужая пика метнулась к нему, дрогнула на самом острие, целясь в центр щита. Юнец. Ошибка. Годфри лишь на микрон сместил свой щит, подставив его под удар под углом. В следующее мгновение его собственное копьё, будто живое, нашло свою цель – центр щита с орлом.

Удар.

Оглушающий звук. Зрители ощутили на себе вселенское сотрясение. Глухой, сокрушительный удар, от которого затрещали все кости, а зубы сомкнулись сами собой. Его плечо, старое, больное, взвыло резкой болью, но кольчуга и гамбезон приняли на себя львиную долю энергии. Древесина копья треснула, раскололась, вырвала из его руки и разлетелась на щепки, осыпая его и коня градом острых обломков.

Сквозь щели шлема он увидел, как пурпурный щит с орлом неестественно дёрнулся, как фигура противника оторвалась от седла. Молодой рыцарь, не удержавшись, медленно, почти величаво, опрокинулся назад и с тяжёлым, металлическим лязгом грохнулся на песок.

Тишины не было. Её сменил оглушительный рёв толпы, прорвавшийся сквозь гул в ушах. Годфри заставил Железнобока развернуться. Он тяжело дышал, и каждое движение отзывалось болью в плече. Перед ним метались слуги противника, подбегая к поверженному. Тот уже шевелился – слава Пламени, жив.

Годфри поднял руку в знак того, что с ним всё в порядке, и медленно направил коня к своим позициям. Из его мира, ограниченного сталью, доносились обрывки криков: «…Монфор!… Сломил его!… С первой же попытки!..»

Но он не почувствовал триумфа. Лишь знакомую, тягучую усталость и металлический привкус на губах. Он не сражался. Обыденность. Это была для него скорее просто работа. Один молот ударил по наковальне. Просто сегодня его удар оказался точнее.

Лу встретил его сияющим, выхватывая поводья и помогая спешиться. Мальчик что-то кричал, но Годфри почти не слышал его – в ушах всё ещё стоял тот оглушительный грохот. Он лишь кивнул, позволяя оруженосцу принять поводья и провести его в тень, к бочке с водой. Первый бой был выигран. Первая песчинка в часах этого бессмысленного дня. Впереди их было ещё много.

Второй день. Мысли старого рыцаря все еще давили на его разум, как тяжелые тучи перед грозой ясным днем.

Я проснулся, и то хорошо. Что вообще значит «хорошо»? Сознание вернулось ко мне, как плетью по спине -резко и больно, без приглашения и предупреждения. Всё тело ныло единой, сплошной раной. Каждый мускул, каждое сухожилие кричало о вчерашнем позоре. Да, я победил. Разбил щит, выбил из седла юнца. И каждый видел лишь триумф. Никто не видел, как его слуги поднимали его с песка, а он, весь в пыли, смотрел на меня не с ненавистью, а с недоумением. За что? Спрашивал его взгляд. Ради чего этот свирепый, немолодой волк так яростно рвёт глотку первому встречному?

А ради чего? Ради звонкой монеты. Ради возможности заплатить процент Рогару из дома Фиоринов. Чтобы его цепкие и, позолотевшие от монет, пальцы ещё на месяц не потянулись к реликвиям моего рода. Меч отца, кольцо деда с печатью нашего дома – башни на поле… Последнее, что осталось от того мира. Мира, где честь не измерялась весом кошелька.

Я с трудом поднялся с постели. Солнце, бившее в окно, казалось мне насмешкой. Сегодня снова придется облачаться в эту позорную броню. Снова выходить на песок для того, чтобы снова отсрочить неизбежное. Чтобы не стать тем, кем уже почти стал – последним сыном обнищавшего рода, который прокутил даже память о предках.

Мой отец, капитан стражи Каменного Моста, умер, прижимая к груди знамя с гербом нашего дома. Он верил в единство королевства, в долг, в честь. Он оставил мне лишь долги и этот долг. И я буду отвечать. Кровью, потом и даже унижением. Пусть на потеху толпе, жаждущей хлеба и зрелищ. Пусть даже на радость жирным герцогам, развалившимся на своих ложах.

Моя кровь – это моё проклятие. Но, быть может, и моя единственная сила. Сила, чтобы выдержать зло. Чтобы однажды, заплатив все