Иван Крамер - Машины Российской Империи Страница 46

– Эй, где шлялись?! – повысил голос Джуса. – Грузите ее быстрее!

После этого несколько минут я не рисковал выглядывать. Раздавался стук, лязг, бочку поднимали, несли, опускали – и наконец все стихло. Выждав еще немного, я сдвинул брезент и уставился в темноту. Сверху доносились голоса и скрип, а еще я слышал гулкий плеск и низкий, монотонный рокот.

Прозвучал длинный гудок. Рокот стал громче. Все вокруг мелко задрожало, а потом меня будто мягко толкнуло…

Сомнений больше не было: я находился в трюме судна, и только что оно отправилось в плаванье по Дунаю.

Глава 3

Долгая ночь

1

Судно почти не качалось, но ясно было, что мы плывем. Топали ноги о палубу, вверху переговаривались, скрипели, стучали. Кто угодно мог спуститься в трюм, и я ждал. Шум стих, когда часы показывали начало первого ночи, – тогда я выбрался из-под брезентового колпака, уселся на краю бочки и повел вокруг лучом фонаря.

Ящики, тюки, свертки, коробы, бочонки с надписями Bavarian Beer… А вот и двенадцать сестер моей бочки – стоят под переборкой. Я спрыгнул, поеживаясь от холода, заглянул в проход, образованный ящиками и тюками, посветил вверх. Большое судно, вон, как потолок высоко, трюм вместительный. Под одним ящиком что-то валялось, я подошел, присмотрелся… ну вот, иногда и мне везет! Это оказался бушлат из черного сукна, с двумя рядами потускневших латунных пуговиц и заплатами на локтях. Я понюхал его, отряхнул и надел. Рукава коротковаты, но в плечах не жмет, да и теплый. Кстати, а ведь кепки на голове нет… Когда успел потерять? Я стал припоминать – ах да, снял ее перед тем, как открыть крышку бункера и выскрести адскую смесь со стенок. Положил там на трубе, чтоб не упала в бункер…

Жалко кепи. К тому же на палубе, наверное, еще холоднее, головной убор мне нужен. Я осмотрел лежащие у переборки свертки с тканью и ножиком из расчески взрезал один. Ткань оказалась плотным фетром; откромсав широкую полосу, соорудил себе платок на голову. Не очень-то удобный, но уши прикрывает – и то хорошо.

Пора было изучить бочку и ее содержимое, в цехе сделать это так и не удалось. С крышкой привинченного к бочке железного короба пришлось повозиться, но наконец я сладил с ней и уставился на то, что пряталось в коробе. Не сразу даже и понял, что это батарея с тумблером. От нее два провода без изоляции уходили внутрь бочки. Вот так-так! Зачем тут батарея? Ничего не понимая, я повернул запорное колесо крышки и откинул ее.

Смесь, это адское мыло, которым бочку наполнили в цехе, застыла. Не просто загустела, а стала твердой, в чем я убедился, потрогав ее. Под лучом фонаря в мутно-стеклистой массе тускло поблескивали железные опилки. Возле проводов, уходящих от батареи в глубину смеси, их было больше, там они висели этакими застывшими смерчами. Я перекинул тумблер, и батарея едва слышно загудела. Донесся тихий треск. Сначала ничего не происходило, потом внутри забулькало. Прищурившись, я наклонился ниже и разглядел, что смесь будто плавится, постепенно разжижаясь, а опилки пришли в медленное круговое движение.

Получается так: кладем бочку на бок и включаем батарею. Вещество теряет плотность, вытекает, попадает куда-то… в щель, в простенок, в канализацию, куда угодно, – и после взорвется. Хорошо, но для чего опилки? Они оставались непонятным элементом.

Адское мыло булькало все громче и чаще, опилки в ленивом хороводе кружились вокруг проводов. Я снова щелкнул тумблером – треск и гудение смолкли, потом стихло бульканье. Закрыв бочку, я задвинул на место крышку короба, где находилась батарея, и спрыгнул на дно трюма. Пора выбираться отсюда.

По пандусу добрался до люка в потолке, погасив фонарик, достал револьвер и приподнял крышку. Снаружи было совсем темно, в небе ни звездочки, да и луны почти не видно, лишь бледное пятно во мгле. Прислушавшись, я включил фонарик. Палуба была заставлена ящиками с надписями «Manufactory»и «United Commercial Association of Budapest». Я решил, что надо осмотреться с высоты, и полез на них. Усевшись на краю дощатой площадки, метрах в пяти над палубой, поставил несессер рядом и оперся на него локтем.

Судно было большим – очень большим, как для речной посудины. И каким-то слишком уж широким. Я сидел спиной по ходу движения, недалеко от борта. Две цепочки бортовых огней горели с обеих сторон, и та, что справа, была близко, а слева – совсем далеко. На корме высилась огромная подкова, там тоже горели огни, протянувшиеся широкой приземистой дугой. Над подковой выступали две темные башни, едва угадывающиеся на фоне неба.

Оглядевшись, я так и не смог понять, куда попал. Понятно, что на грузовой корабль, но почему такая странная форма у кормовой надстройки и почему корпус кажется таким широким?

Плеск волн едва доносился сквозь мерный, тяжелый рокот, льющийся с кормы. Такое впечатление, что там работает не один, а сразу несколько двигателей. Застегнув бушлат на все пуговицы, я выпрямился во весь рост. На палубе было темно, только бортовые огни горели, а у дверей кормовой постройки ярко светил фонарь. Там прошел человек, потом другой. Дверь со скрипом раскрылась, закрылась… Вдруг в моей голове будто что-то провернулось – и я понял, где именно нахожусь.

Это не просто баржа – самоходная баржа-катамаран! Два корпуса, накрытые общей палубой, вот почему она показалась мне такой широкой. А башни – пара торчащих на корме, то есть на кормах, труб! Потому что на судне и вправду не один двигатель, их здесь два. Ну а «подкова» – кормовая надстройка, которая действительно имеет форму широкой подковы, концами упирающейся в задние части корпусов.

Я очень внимательно оглядел надстройку. С момента отплытия прошло уже около часа, даже, пожалуй, побольше. Что там говорил Джуса? Его каюта вторая по правому борту, рядом с боцманской. А сам толстяк обитает во второй по левому борту. Поправив платок на голове, я прищурился, вглядываясь. Связанная с погрузкой и отплытием из Будапешта суета закончилась, все, кроме несущих вахту, ушли спать. Это ведь не парусное судно, тут не нужно много людей, чтобы ползать по мачтам и заниматься теми делами, которыми занимаются матросы на парусниках… В морских и речных делах я разбираюсь плохо, но ведь видно: людей на палубе немного, а в надстройке горит лишь пара окон. Вон то, на середине, за которым виден неподвижный силуэт, – это, наверное, штурманская рубка, где штурвал. Окна, кстати, тянутся вдоль дугообразной галереи, то есть открытого коридора, идущего через всю надстройку. И между окнами еще есть двери, из которых на эту галерею можно выйти.