Иван Крамер - Машины Российской Империи Страница 63

Некоторое время назад мы заметили свет ее кормовых огней впереди. Поначалу они становились ярче, но после исчезли – «Двузубец» вошел в Железные ворота, и скалы скрыли его от нас. Теперь в том же направлении пролетел дирижабль, а за ним плыл наш баркас… Что, если цыгане собираются снова атаковать баржу? Хотя я не видел на «Таборе ветров» других авиеток, но они могут сбросить бомбы с гондолы.

– Что тебе? – спросил я Зайца, когда тот засопел с таким видом, будто собирался сообщить нечто очень важное.

Сквозь проем мальчишка поглядел на стоящего у штурвала спиной к нам Хольфа и смущенно прошептал:

– Он предложил с ними жить.

– Что-что? – удивился я и тоже посмотрел на капитана. – Жить с ними?

– Говорит, у него дочерей четверо, а сыновей только трое. Ему для ровного счета еще один нужен. Шутит так. Но он серьезно!

– То есть он хочет усыновить тебя?

– Ну… да, – Заяц стал переминаться с ноги на ногу, потом тихо выругался, нагнулся и потер левое колено. – Так это называется? Я ж не знаю. Мне раньше никто не предлагал.

– Заяц, что с твоей ногой? – спросил я. – Почему хромаешь?

– Перебили мне ее, – сумрачно ответил он. – Бык Калиган, главарь наш.

– Чей это «наш»?

– Так банды нашей. Ну, в Париже. Палкой, то есть она только с виду палка, а внутри стержень железный.

Мальчик отвернулся от меня, не желая больше ничего рассказывать. В рубке Хольф повернул штурвал, волны громче заплескались за кормой, и палуба под ногами накренилась.

– Усыновить, значит… – пробормотал я. – Так вот почему Хольф в действительности согласился плыть. Добрый он человек. Вот и одежду тебе дал.

На Зайце были парусиновые штаны, широковатые, зато крепкие, с блестящим новеньким ремешком. Им мальчишка очень гордился и часто трогал с таким выражением, будто всякий раз заново удивлялся, что у него появилась этакая вещь. Еще он получил тельняшку и картуз с якорем – по словам нашего капитана, якорь вышила старшая дочка, та, что принесла земляничное варенье. В таком наряде Заяц выглядел почти благообразно, хотя движения оставались порывистыми, а поблескивающие под козырьком глаза выдавали его энергичную и склонную к авантюрам натуру.

– И что, ты согласился?

– Как это? Нет, конечно!

– Почему? Ты видел, они живут не бедно, да и люди хорошие. Жена его детей любит, это заметно. Будет и тебя любить.

– Не будет она меня любить, как своих. И вообще у меня другая судьба, – гордо и очень по-взрослому ответил он, после чего крепко обхватил пальцами свое левое запястье.

– Какая же у тебя судьба? – спросил я.

Он снова принялся переминаться с ноги на ногу, сопя все громче, как набирающий ход паровоз, и наконец выпалил:

– Графская!

А после уставился на меня с подозрением, будто ждал, что я начну смеяться над ним. Я не смеялся – молча дожидался продолжения, но Заяц, уставившись в темноту за кормой, больше не сказал ни слова.

Тогда я прошел в рубку. Капитан выровнял посудину, уменьшил обороты, и гудение двигателя под палубой стало тише. На носу баркаса ярко горел прожектор. Сквозь смотровое окно виднелись золотистые огни «Табора ветров», успевшего улететь далеко вперед. Я все размышлял над тем, что будет, когда дирижабль нагонит баржу. Можем мы услышать эхо взрывов? Но ведь в трюме «Двузубца» бочки, и если огонь доберется до них прежде, чем они окажутся под водой…

– Баркас может плыть быстрее? – спросил я.

Хольф сказал, не оглядываясь:

– Нет, пока мы в ущелье.

– Оно длинное?

– Да уж не маленькое. На сто пятьдесят километров тянется.

– Откуда такое взялось? – Заяц вошел в рубку следом за мной.

Капитан пояснил:

– Ущелье река проделала.

– Как это? Не могла река такое сделать. Вода… она ж мягкая!

– Мягкая, но упорная. Река горы точит. А Дунай в этом месте, как дерево. – Хольф улыбнулся пришедшему в голову сравнению. – Там, где мы плывем, – основной ствол. От него отходят ветки: ущелья, теснины всякие. А еще на дереве есть плоды.

– То есть пещеры? – догадался я.

– Точно, пещеры. Дунай пещер много в этих местах понаделал, часть затоплена. Смотрите, – он показал влево, потом вправо. – С той стороны Балканские горы, с этой – Карпатские, то есть южные отгорья Карпат. Тут сходятся два горных хребта.

– Скорее – горных массива, – поправил я.

– Пусть будут массивы. Это… великая красота. Вот за что я люблю реку и все эти места вокруг.

– А дальше что? – спросил Заяц. – За ущельем, там же Черное море?

– Но сначала речная дельта, малец. Дунай расходится тремя рукавами, а между ними… – отпустив штурвал, Хольф широко развел руки, и я услышал в его голосе искреннее волнение. – Там, парень, рай. Там живут пеликаны, особые, и всякая другая живность, которую и не увидишь больше нигде. Там…

– Меня беспокоит, что мы не видим огни «Двузубца», – сказал я.

– Меня тоже это беспокоит. Хотя и меньше, чем вас, Алекс. Возможно даже, что мое беспокойство мешается с облегчением.

– Хольф, нам обязательно надо догнать баржу.

Он повел плечами.

– Не можем мы ее не догнать.

– Но она ведь свернуть могла? – спросил Заяц. – В одну из этих, ну, веток. Боковых ущелий.

– Не могла. Как там двухкорпусник провести? Туда рыбацкие лодки могут заплывать, но не «Двузубец». Не такой капитан Петер дурак. Ущелья для него слишком тесные, к тому же там отмели. Он или борта о скалы обдерет, или сядет на камни.

– Думал, в таких ущельях должно быть глубоко, – заметил я.

– Там бывают омуты такие глубокие, будто до самого ада идут. Но есть и отмели. – Хольф повернул погасшую трубку мундштуком кверху и показал нам. – Торчит со дна такой каменный столб, заканчивается в метре под поверхностью. С борта его не увидишь, но если поплывешь над ним, он тебе вспорет брюхо, как ножом. Да и узкие эти ущелья в большинстве. И ломаются зигзагами… Не пойдет туда «Двузубец».

– А тут вокруг кто-то живет? – спросил Заяц.

– Горные козлы да горные румыны. А в долинах скотоводы, сербские влахи. Дикие места.

Снова выйдя из рубки, я встал у борта ближе к носу. Вокруг громоздились скалы. Вода била в борта, вскипала бурунами; Дунай недовольно извивался в теснине, которая становилась то уже, то раздавалась вширь. Мы проплыли мимо развалин крепости, основанием погруженной в воду, миновали несколько каменистых островков – из одного торчал накренившийся могильный крест – и повернули, следуя изгибу русла.

Светлело очень медленно – утро с опаской вползало в Джердапское ущелье. Когда я вернулся в рубку, капитан по-прежнему стоял у штурвала, а Заяц сидел на полу у стены. Присев на шаткий табурет, под которым стоял мой несессер, я спросил: