Алхимик должен умереть! Том 1 - Валерий Юрич Страница 3

Мой город. Моя Империя. Мой мир.

А затем меня дернуло вниз.

***

Это был не плавный спуск — рывок. Как будто кто-то ухватил меня за горло и швырнул обратно, но не туда, откуда я взлетел. Я мчался сквозь слои света и тьмы, в каждом вспыхивали чужие лица, незнакомые улицы, отдаленные крики. Мельком увидел заснеженную деревню, черный лес, чью-то сломанную судьбу, кровь на снегу — и снова провал.

Холод сменился жаром. Воздух вокруг потемнел, запахи стали густыми, липкими.

Гниль. Плесень. Затхлая моча. Пот давно немытых тел. Угар дешевого каменного угля, которым топят не для тепла, а чтобы хоть как-то выгнать сырость. И еще — тонкая, с привкусом железа, кислая нота, знакомая до боли: детская кровь.

Меня швырнуло в эту вонь, как в яму.

Я ударился — всем сразу. Не головой, не спиной — всем своим естеством.

Оглушающая, плотная боль накрыла, как волна. В груди — будто раскаленный обруч, сжимающий ребра. В боку — тупой, злой огонь. Во рту — вкус железа и гнилого хлеба. Легкие не работали. Сердце… Я вообще не был уверен, что оно еще есть.

Мое тело дернулось, пытаясь вдохнуть, но легкие ответили только влажным хрипом. Что-то теплое и соленое потекло из уголка рта вниз, по щеке, в ухо.

А потом я услышал голоса.

— Ну все, добил… — Где-то слева: грубый, сиплый, мужской.

— Сам виноват, крысеныш. Сказано было — не воровать с барского стола. — Второй: вязкий, ленивый.

Щелчок. Деревянная палка ударила обо что-то твердое.

Где-то в глубине подсознания прокатилось чужое, истерическое: «Бежать! Надо бежать! Но не сейчас. Пока не дышать, не шевелиться, а потом, как он уйдет… Лис не сдается! Лис всех перехитрит!»

Лис?

Чужие мысли царапнули мое сознание, как когти по стеклу, и исчезли, растворяясь в моей собственной боли и отголосках затухающего заклятия.

Я попытался поднять руку — привычным, уверенным движением взрослого мужчины, привыкшего к тому, что тело ему подчиняется.

Рука оказалась тонкой. Легкой. Сухой, как палка.

Пальцы дрожали. Кожа на ощупь — горячая и жесткая, как пергамент, натянутый на слишком узкой раме. Костлявость. Никаких привычных мозолей от тонких инструментов и увесистых артефактных перчаток. Тут мозоли были другие — грубые, рваные — на ладонях и костяшках пальцев. Это были руки подростка. Руки того, кто привык драться за свое место под солнцем.

Я ребенок?

Собрав остатки воли в тугой комок, я заставил веки приоткрыться.

Мир вокруг расплывался.

Сначала я видел только какие-то неясные пятна. Темное, коричневое, желтое, серое. Затем появились линии. Кривые бревенчатые стены, щели, из которых тянет стылым воздухом несмотря на то, что на дворе лето. Потемневший от времени и грязи потолок с гирляндами паутины. В углу еле виднеется кособокий образок, к которому уже давно не поднимают глаза.

Это была не роскошная лаборатория с кварцевыми стеклами и руническими панелями. Я находился в сыром, ветхом и неотапливаемом помещении, которое кто-то по недоразумению назвал жильем.

Пол подо мной — не камень, а грубые, давно немытые доски. Щели между ними забиты мусором, крошками, запекшейся кровью. Сквозь одну из них пробивалась тоненькая травинка — зеленое упорство в царстве грязи.

Запах усилился. К нему добавился еще один — кислый дух прелой капусты и репы из соседнего помещения. Где-то булькал котел. Кто-то кашлял — сухо, надсадно, с хрипами, как старый сломанный мех.

Приют.

Я не сразу это понял, но, когда, наконец, осознал, внутри что-то холодно щелкнуло. В Империи немало приютов. Государственных — для отчетности. Церковных — для показного милосердия. Частных — когда купец или аристократ желал искупить грехи алчности или просто произвести впечатление на нужных людей.

На деле большинство из них были складами ненужных душ. Мешками с будущей дешевой рабочей силой.

— Эй, — снова сиплый голос. Чьи-то тяжелые шаги приблизились, пол подо мной дрогнул. — Живой, што ли?

Мое новое тело, видимо по привычке, попыталось съежиться, убежать внутрь себя. Боль вспыхнула ярче. В глазах потемнело.

Надо дышать.

Я заставил себя вдохнуть еще раз. Воздух вошел в грудь рвано, как ржавая пила. Внутри что-то булькнуло. Легко было бы отпустить все: расслабиться, провалиться обратно в ту темную, равнодушную пустоту, что навалилась после удара Императорской печати.

Но я не был создан для легких путей.

Не для того я рвал душу сквозь миры, чтобы умереть под сапогом какого-то провонявшего дешевым пойлом выродка.

— Ж… живой, — прохрипел я. Голос сорвался на писк. Высокий. Подростковый. Совсем не мой.

Сверху раздался смешок.

— Слышал? Лисенок еще шевелится. Дерзкий, гаденыш. — Чьи-то пальцы схватили меня за ворот рубахи — грубой, линялой, пропитанной потом и кровью — и дернули вверх.

Боль в боку сузила мир до белого шума. Я повис, болтая ногами. Ноги… Боже. Тонкие, как прутья. Ступни в рваных, почти без подошв, лаптях. Кожа на голенях — в синяках и ссадинах.

Лисенок.

Кличка, метка. Значит, этот мальчишка жил здесь достаточно долго, чтобы получить имя. Не официальное, записанное в приютской книге, но свое, дворовое. За хитрость? За рыжие волосы?

Я попытался сфокусировать взгляд.

Передо мной — лицо. Толстое, одутловатое. Прожилки лопнувших сосудов вокруг водянистых глаз. Красный нос, раздавленный, как переспевший помидор. Неровная щетина. На лбу — грубо наколотый символ какого-то малоизвестного монашеского братства, наверное, чтобы напоминать самому себе, что когда-то был ближе к храму, чем к кабаку.

Смотритель. Надзиратель. Мелкий царек в этом королевстве грязи.

— Гляди, и правда живой, — протянул он. — Ишь ты, Лис, опять вывернулся. Поди думал, что если хлеб украдешь, то левитаться научишься, а? — Он захохотал своей же шутке, пуская вонючий перегар мне прямо в лицо.

Я чувствовал, как в глубине, под слоем чужих воспоминаний и боли, поднимается старое, знакомое чувство — холодная, расчетливая ярость. Не вспышка, нет. Расплавленный металл, который пока еще в тигле.

Когда-то я мог одним жестом превратить этого хряка в каменную статую, а затем — в пыль. Сейчас… сейчас я не мог даже увернуться от удара его грязной лапы.

Пока не мог.

— Не… крал, — зубы застучали, слова обрываясь на осколки. Чужие уста, чужие привычки речи. Где-то на заднем плане зашептал тот, прежний Лис: «Молчи, дурак! Молчи! Не высовывайся…»

Но я не умел молчать, когда меня били за то, чего я не делал. Да даже если и за то, что делал.

Надзиратель прищурился.

— Что, решил в праведника сыграть? — Он встряхнул меня,