Алхимик должен умереть! Том 1 - Валерий Юрич Страница 2

Достичь стабильности. Зафиксировать параметры. Потом — отчет перед комиссией. За ним — тяжелейшая схватка за изобретение.

Я прекрасно понимал: если этот реактор заработает так, как я задумал, потребность Империи во многих специалистах, вероятнее всего, исчезнет. А если я еще и продолжу разговоры о школах для сирот и детей фабричных рабочих…

Шаги за спиной я услышал, когда реактор уже вошел в резонанс.

Тихие. Вкрадчивые. Послушный подмастерье так не ходит. Чиновник тоже. Слуга же либо размахивает ногами, как мельница, либо ползет, как тень, но даже в этом случае выдает себя трением подошв о паркет.

А эти шаги были… выверенными. Как у человека, который привык убивать в тишине.

— Я занят, — не оборачиваясь, произнес я. — Все вопросы — через канцелярию.

Шаги на миг остановились, затем вновь двинулись ко мне.

До меня донесся легкий запах — железа, кожи и чего-то терпкого, цветочного, но не дешевого мыла, а благовоний, которыми пропитывают мантии служителей Внутренней канцелярии.

Я сразу все понял. Но было уже поздно.

— Константин Андреевич Радомирский? — спросил тихий голос за спиной. Мужской. Молодой. Спокойный до жути.

Я медленно выпрямился, не отрывая ладоней от рычагов управления реактором, и повернул голову.

У входа в лабораторию стоял невысокий человек в сером сюртуке без единой пуговицы, заколотом на потайные крючки. Лицо обычное, будто слепленное по учебнику: прямой нос, серые глаза, ни одной запоминающейся черты. Такие люди легко теряются в толпе, стекают с памяти, как вода.

Но магический контур, обвивавший его запястья и шею тонкой сеткой золотых нитей, я видел отчетливо. Рунные узлы жгли эфир, как свечи в темной комнате.

Личный пес Императора.

— Кто спрашивает? — мой голос, на удивление, не дрогнул.

Он чуть склонил голову, почти с уважением.

— Тот, кто пришел облегчить вашу ношу, господин алхимик, — мягко произнес он. — Империи больше не требуется ваш гений.

Реактор завыл громче. По верхней кромке корпуса побежали трещинки. Я скрестил потоки, сбрасывая лишнюю энергию в заземляющий контур. Искры посыпались на пол.

— Безрассудно устраивать сцену в моем присутствии, — процедил я. — Если Император желает моего отстранения, существуют приказы, подписи, печати…

— Приказ есть, — спокойно перебил он. — Но подпись и печать на нем — не те, что предъявляют подданным. Да и способ исполнения тоже особый. Не судебный.

Вот так вот просто.

Я думал, меня хотя бы попытаются опорочить, устроить фарс с обвинениями в государственной измене, манипуляциях с демонами, в сношениях с враждебными державами. Дадут мне возможность выступить, защищаться. Но нет.

Империя не любила спектаклей, если сценарий писали не ее режиссеры.

— Мотив? — спросил я, не узнавая свой голос. — Хочу знать, за что умираю.

Он будто действительно задумался, подбирая слова.

— Вы опасны, — наконец произнес он. — Ваша мысль идет дальше трона. Дальше династии. Дальше установленных богом сословий. Вы хотите дать силу тем, кому предначертано лишь повиноваться. А Император — страж порядка. Его долг — уберечь мир от хаоса. И вас — от вас самих.

Любопытный перевертыш.

Я хрипло усмехнулся.

— Я думал, его долг — беречь Империю. Вместе с людьми, которые ее двигают.

— Империя — выше людей, — ответил он почти с нежностью. — А вы… слишком их любите. — И он неприязненно поморщился, а потом шагнул ближе.

Я бросил быстрый взгляд на ближайший артефакт защиты. Рунический щит над столом, отсекатель заклинаний у окна, пара боевых амулетов в ящике — все казалось таким далеким, смешным и бессильным. Против человека, у которого за спиной вся воля монарха и вся мощь его тайных служб.

— Мне жаль, — искренне, без фальши произнес он. — Ваши труды будут сохранены. Ваши изобретения послужат престолу. Историю напишут так, чтобы вы остались героем. Просто… немного менее своевольным, чем в жизни.

— А тела сирот, которые сгорят в шахтах, добывая руду для ваших реакторов, тоже красиво опишут? — спросил я. — Или их сочтут сухой статистикой?

Его губы на миг дрогнули. Не робот. Жаль. Такие долго не живут.

— Я всего лишь инструмент, — тихо ответил. — Каким были и вы. Каким станут ваши машины.

Он поднял руку.

Я увидел, как на его ладони раскрывается печать — сложнейший узел рун, связывающий физическое, эфирное и душевное. Удар не по телу. Удар по сути.

Однако, я тоже был не безоружен. Мои ладони были исписаны тонкими линиями лабораторных чар, на запястье — скрытый амулет от вторжений в сознание, в сердце — уверенность, что я предусмотрел если не все, то многое.

Но против Императора, решившего, что ты лишний, нет абсолютной защиты.

— Прощайте, Константин Андреевич, — произнес убийца. — Ваше имя будет звучать в гимнах.

— Я еще заставлю вас запеть, — пробормотал я, активируя свой последний, экспериментальный протокол. — Всех вас.

Феникс. Девятая печать. Резервирование душевной матрицы, — пронеслось в голове. — Теория. Не опробовано. Шанс успеха — смехотворен.

Но лучше смехотворный шанс, чем покорная смерть.

Его печать вспыхнула белым, как полдень в степи. Моя — черным, как подземный лед. В лаборатории запахло паленым мясом и ладаном одновременно. Реактор завизжал, переходя в ультразвук. Мир взорвался светом и болью.

Мне прожгло грудь, голову, руки, а затем вывернуло наизнанку, как старую перчатку. Я почувствовал, как меня хватают за что-то, что не кости и не плоть, и рвут, тянут, дробят.

Последняя мысль, мелькнувшая в угасающем разуме, была о несправедливости. Не о боли, не о страхе смерти — о несправедливости. Столько знаний. Столько силы. Столько возможностей — и все исчезнет, потому что один трусливый монарх испугался перемен.

Темнота накрыла меня, как тяжелое одеяло.

И в этой темноте я закричал.

Не знаю, сколько это продолжалось. Может миг. А может целую вечность. Но, наконец, тьма отступила.

Я увидел Неву, сияющую серебряной лентой. Увидел далекие, словно игрушечные, шпили с куполами, и на миг решил, что это и есть смерть: медленный подъем над городом, которым я так долго пытался управлять сквозь формулы, шестерни и руны.

Петербург лежал подо мной, как на гравюре. Рассвет растекался по небу молочным покрывалом, подергивая крыши домов перламутром. На Васильевском горели сигнальные маяки порталов — красные, синие, зеленые точки в эфире. Над Литейной летел патрульный дирижабль с гербом Империи на борту, отбрасывая на площадь овальные тени. Между домами, как жуки, ползали самоходные кареты, искрили в воздухе телепортационные линии, вспыхивали и