Алхимик должен умереть! Том 1 - Валерий Юрич

Алхимик должен умереть! Том 1

Глава 1

Лето в Петербурге пахнет не столько розами, сколько стылым гранитом и Невой. Солнце стоит высоко, но город все равно будто светится изнутри холодом: белесые фасады, зеркальные каналы, строгие линии мостов. И магия, привычная до оскомины, в этом сиянии не прячется. Она ходит по улицам открыто, как чиновник в мундире.

Вон там, у Адмиралтейства, гвардеец лениво держит в ладони светляк-искряч, он отгоняет мошкару и одновременно проверяет печати на пропусках. У торговых рядов разодетая барышня шепчет в рукав заклинание чистоты, и пыль с ее башмачка слетает, словно испуганная мошкара. На Невском мчится карета, а тянут ее не лошади, а полупрозрачные големы, словно сотканные из серого воздуха: модно, дорого, безопасно, ведь голема не напугаешь громким звуком.

Я все это люблю. Я люблю город, который умеет быть величественным даже в мелочах. И я люблю, что этот город признает силу разума.

Меня зовут Константин Андреевич Радомирский, граф, действительный статский советник, кавалер двух орденов, член Императорского Технического Синклита и лейб-медик порфироносного семейства. Для повседневных же речей, для шепота в гостиных и зависти в мастерских, я давно стал просто титулом: Радомирский, величайший алхимик и изобретатель Империи.

А если уж говорить совсем начистоту, я был тем, кто держал Империю на острие прогресса — и приставлял это острие все ближе к ее горлу.

Мастер эфироцинковых батарей. Изобретатель самодвижущихся экипажей. Создатель первого в мире арканомеханического вычислителя, который перепугал половину министров, когда за двадцать минут подсчитал то, на что их канцелярии тратили месяцы.

Я слишком быстро шел вперед…

В тот день я проснулся рано, когда по высоким шпилям еще только сползала утренняя позолота.

— Кон-стан-тин Ан-дре-е-вич, — распевно протянул в углу лаборатории граммофонный шар, плохо подражая голосу первого секретаря Синклита. — Напомина-ю, завтра в полдень — демонстра-ция вашего нового изооорр… э-э… изооруд-о-вания Его Импера-торскому Величеству…

Я поморщился.

— Не завтра, — отрезал я, не отрывая взгляда от мерцающего в реторте раствора. — Никакой демонстрации не будет, пока я не решу проблему перегрева матрицы.

Шар обиженно кашлянул, щелкнул и затих. Я провел рукой по воздуху, отключая потоки эфира, текущие к устройству, и в лаборатории повисла тишина, нарушаемая лишь шепотом огня под тиглем и приглушенным гулом города за толстым стеклом.

Моя лаборатория находилась в отдельном крыле Академического корпуса на Васильевском острове. Высокие окна, застекленные не обычным стеклом, а слоистым кварцевым триплексом с вплетенной рунной сеткой, смотрели на Неву. По ее неспокойной глади медленно ползли лодки и буеры — обычные и зачарованные, с эфирными парусами, переливающимися радужными отблесками. Вдалеке сияли купола соборов и шпиль Адмиралтейства, поверх которого вились сторожевые скорпион-дроны Императорской Канцелярии Безопасности.

Империя смотрела на меня, даже когда делала вид, что занята своими делами.

Я потянул плечами, чувствуя, как потрескивает в костях накопленная усталость. Сутки без сна. Два дня на одних стимуляторах. Вокруг пахло гарью, озоном, сандалом от защитных ладанов и чуть-чуть — кровью: я снова укололся иглой с ртутным составом и не заметил.

Передо мной на массивном каменном столе стояло мое последнее творение. В теории — величайшее из всех. А на практике пока еще кусок металла, стекла и рунных пластин, время от времени норовящий взорваться.

Кристаллоэфирный реактор.

Я хотел отнять у чародеев их монополию. Забрать силу у родовитых аристократов, в чьих жилах текла древняя кровь, дающая им право насылать грозы и поднимать защитные барьеры одним лишь словом. Я мечтал о том дне, когда любой, у кого есть руки, голова и доступ к хорошо отлаженному механизму, сможет зажечь светильник, запустить карету, поднять в воздух дирижабль — без заклинаний, без разрешения, без мзды.

Принцип был прост до неприличия. Магия в Империи держалась на трех китах: дворянских родах, лицензиях Синклита и тайне. Сила передавалась через кровь, закреплялась печатями и контролировалась правом. Кто не в роде, тот либо служит, либо молится, либо голодает.

А Кристаллоэфирный реактор позволял любому человеку взять энергию из самого воздуха и направить ее по проводнику, как поток воды, без дара, без печати, без клятвы на гербе. Он превращал «божий дар» в ремесло.

Императору поначалу это даже понравилось.

Первые эфироцинковые батареи, что питали его личный дворцовый комплекс. Самоходные пушки, которые ломали хребет мятежным провинциям с небывалой доселе экономией крови гвардейцев. Прозрачные щиты над Зимним дворцом, от которых отскакивали любые вражьи чары. Я был его любимой игрушкой, его «милым кудесником», как он любил говорить, потягивая венгерское вино и разглядывая новые машины с любопытством капризного ребенка.

А потом на заседании Академии я заявил, что следующим шагом будет «Общероссийское общество просвещения и механизации», бесплатные школы при фабриках и мастерских и — богомерзость какая — проект закона о допуске мещан и даже крестьянских детей к техническому образованию, если у тех обнаружится склонность к наукам.

Я видел, как побелели лица министров. Как нахмурился Император. Как его пальцы сжали лист бумаги чуть сильнее, чем следовало.

В ту ночь ко мне в кабинет пришел глава Третьего отделения, князь Голицын, и мягко, очень вежливо, с улыбкой, в которой было больше стали, чем в арсеналах столицы, предложил «умерить пыл».

Я отказался.

Наверное, тогда-то все и решилось.

Я понимал мотивы двора. Я даже мог бы оправдать их, если бы хотел. Государство держится на балансе. Слишком резкий перевес разрушает трон. Дворяне боялись, что их сделают лишними. Синклит боялся, что его законы превратятся в бумажные фантики. А Император боялся одного: что появится сила, которую нельзя запереть в регламент. Он страшился не меня — идеи. Мысли о том, что где-то существует возможность сделать магами тысячи, миллионы людей.

Такие вещи не прощают даже гениям.

Но сейчас, стоя над мерцающим реактором, я не думал о политике. Алхимия ревнива. Стоит отвлечься — и твой величайший прорыв превратится в краткий некролог.

Я осторожно наклонил реторту, выпуская тонкую струйку голубоватого раствора на поверхность кристаллической сердцевины. Реактор коротко вспыхнул, руны на его корпусе обрели четкость и глубину, по воздуху разлился низкий гул, как будто где-то далеко за стенами зазвучал гигантский орган.

— Еще немного… — прошептал я.

Пламя под тиглем взвилось выше, затем, по моему щелчку, погасло. В лаборатории мгновенно стало тихо, и только реактор продолжал еле слышно вибрировать и светиться. Лиловые отблески бегали по рунным дорожкам. Металл на стыках слегка