О чем смеется Персефона - Йана Бориз Страница 19

– Как?.. Любить? Да я же… – Аполлинария Модестовна вскинулась разгневанной ястребицей. Ей не представлялось, чтобы Тамила могла по-настоящему кого-то любить. Мала еще. Это просто прихоть, каприз, желание пойти наперекор матери. И эта вредная Мирра научила искать запрещенных лакомств, а малолетним лишь бы не отставать от подружек.

– Любить, – повторил Яков Александрович, но увидел, что его слова уже утонули. Они расстались у парадного, он не стал заходить в дом, скомканно пообещал наведаться в другой раз, но визит почему-то раз за разом откладывался.

Аполлинария Модестовна кормила пилу своей кровью и повторяла слово «любить». Она сама точно умела любить, Евдокия Ксаверьевна и Анна Валерьяновна умели любить, мужчины умели и даже имели обязательства любить своих жен, но дети – нет, детям не было на то права. Где любовь, там и тоска, смятение, разочарования, горечь и обманутые надежды. Зачем им это? Мудрая, пожившая маменька укажет, где найти семейное счастье. Она ведь сама прошла через все, хорошо помнила и соль прокушенной губы, и прелость промокшей слезами подушки. Если надо, может рассказать доченьке, а пробовать вовсе нет нужды. Снова разболелись ноги и спина, пила танцевала медленный вальс, не давая забыться. Назавтра баронесса не смогла встать, а потом уже и не захотела.

Отрезвление пришло после пасмурных выходных. Пила разделала чувства, как свиную тушу, разложила вырезку и требуху по полочкам. Тасенька вполне довольна, она влюблена – по-девичьи, впервые, несерьезно и не на всю жизнь! Избранник сумел увлечь модным кликушеством, сейчас такие, как он, на первых ролях. Тяготение к простоте, к народу, к общественной пользе просто плакаты, они истлеют вместе с тряпьем, на котором начертаны. Надо переждать. Побеждает тот, кто мудрее и хитрее. Правильно Яков Александрович хотел заманить ее домой, а потом уж дрессировать. Сама же Аполлинария – дура, что не сдержалась. У лести с уговорами улов щедрее, чем у правды.

Баронесса отодвинула в сторону спесь и придумала новый план: она примирится со всем, чего просила Тася. Пусть ходит на собрания, таскает в сумке прокламации, даже раздает их. Пусть. Даже пусть водится со Степаном своим распутным. Но чур от maman не отдаляться. Мать ведь ее любит, как никогда не сумеет никто другой. Они будут пить чай, обсуждать Чумкова и прочих воздыхателей. Тогда и станет ясно, почем фунт любви.

Итак, осталось дождаться Якова Александровича, и можно запрягать. Ехать на переговоры без поддержки боязно: новый прожект не выкован из стали, а связан из шелковых нитей, не служит опорой, а стелется по паркету, сам ищет, на какой бы крючок повеситься.

Октябрь уже основательно перекинул ногу через срединную перекладину, а Осинская все тянула с визитом. Много сил отнимали пила, доктор с вонючими притирками и диспуты с окончательно распоясавшейся жадиной Олимпиадой. Умный, рассудительный и благорасположенный Яков Александрович все тянул; видно, придется самой. Однажды баронесса уже вышла на улицу и даже помахала свернувшему с Якиманки извозчику, но тут с речной стороны послышались три хлопка через равные, строго отмеренные промежутки. Ванька дал деру, проходивший мимо аптекарь из соседнего дома зачастил к своему крылечку. Аполлинария Модестовна тоже насторожилась, прижалась спиной к фасаду. Из-за дальней крыши высунулся осторожный солнечный луч, несмело потряс лимонной прядкой и спрятался за шишку мансарды. Через минуту соседний двор наполнился стрельбой, как барабан дробью, пила в голове затихла, видно поджидая чего-то интересного. Мадам Осинская не стала тянуть до очередной неприятности: споро вернулась к себе, переоделась и залезла под одеяло. Так она может и не доехать до Тасеньки, чтобы сказать ей важные, правильные слова. Нужно поостеречься. В чем-то дочь была права, когда говорила, что с треклятым Степаном и мужем этой рыжухи нынче безопаснее, чем в баронских апартаментах.

Назавтра разбушевалась пила, даже позвала на подмогу давешний топор, послезавтра зарядил тоскливый дождь. Перепалки и перестрелки под окнами не прекращались, двадцать второго убили старого адвоката из дома напротив, двадцать третьего обокрали квартиру на третьем этаже и исполосовали одежду на хозяине – робком музыканте из прекраснодушных. Олимпиада заикнулась, чтобы позвать к ним в квартиру ее кузена-биндюжника, с ним не так страшно. Аполлинария согласилась и сама же над собой посмеялась. Раньше ее пугал дочкин Степан, теперь она почти отправила надушенное приглашение какому-то прощелыге, взбила для него перинку и начисто протерла фарфоровые тарелки.

Кузен по имени Захар оказался немногословным чурбаном, голова что колода, руки – волосатые грабли, ничего примечательного. Только смотрел он как-то по-особенному: не служилым взглядом, а как будто мужским, оценивающим дамские прелести. Но надо признаться, что жадная Липочка неплохо разбиралась в эпохах: с биндюжником за стеной спалось спокойнее, даже пила не так донимала.

Соскучившись в ожидании Якова Александровича, Аполлинария Модестовна надумала отправиться за Тасей с иной подмогой – Липой и Захаром. Первая могла содействовать уговорами, второй – оберечь. В ночь на двадцать пятое ей не спалось, в который раз проговаривались примирительные фразы и репетировалась сердечная улыбка. За стеной раздался шорох, мадам прислушалась. Звук повторился, но теперь сопровождался сопением и сдавленным стоном. Она вышла в коридор и подошла к Липочкиной двери. Там поскрипывала кровать, звенела забытая ложка в стакане, слышалось сдавленное мужское дыхание. Вот он каков – кузен-то!

Осинской захотелось ворваться посреди срама, затопать ногами, застыдить и с погаными речами выставить потаскуху вон. К щекам прилил кипяток, пила взбесилась и пошла разделывать бревна на дровишки… Нет… Чего уж… Пусть тешат блуд, коли им от того радостно. Без людей Аполлинария совсем сойдет с ума.

Тем не менее назавтра она не поехала к рыжей Настьке и своей Тасеньке, а потом началось: демарши, разбитые окна, бранные выкрики. На этой стороне набережной установили пушки и палили по Кремлю; правда, сведущие утверждали, что обстрел велся холостыми, без зарядов, но баронесса мало в этом понимала. Мальчишки-юнкера высыпали на улицу, устроили стрелялки, как будто губернатор объявил невиданную партию в казаки-разбойники. Обывательско-купеческая Москва не раскрывала объятий большевистской революции, не хотела ее, крепко заперла на засов ворота и выставила дозоры. Это не проститутка-столица, увенчанный короной Петроград. Город полыхал, соваться на улицу не имело резона. Возле Никитских ворот несколько домов сгорели полностью, досталось лещей помпезному «Метрополю» и гордому «Националю», университетскому зданию на Моховой, Малому театру.

Аполлинария Модестовна едва не молилась на биндюжника и свою хитрую Липку, продолжая в то же время презирать и брезговать ими. Она перестала думать о возвращении Таси, только о том, чтобы та осталась жива. И может быть, умный Яков Александрович неспроста тянул. Одна печаль: мать так и не успела сказать своей синеглазой ласточке, как же сильно ее любит.

Глава 5

– Чаво вылупилася, курва? Али девок сдобных не видала? – Статная молодуха в малиновом зипуне поверх нижней сорочки торчала чучелом над хлипким забором Чумковых. Ее распушенные, не переплетенные с вечера косы лежали лисьим хвостом на подушках грудей.

– Это… это вы мне? – Тамила остановилась, от удивления не сумев подобрать удачной фразы.

– Тебе, кому еще? Поди-кось сюды.

Вероятно, собеседница залезла на лесенку или высоченный табурет, иначе как бы ей удалось так здорово подрасти? Соседи давно представлены, такой особы в их числе не водилось. Что за растрепанное привидение?

– Я вас слушаю. – Тамила сделала три робких шажка: от девахи попахивало недобрым.

– Ты, что ль, Стенькина зазноба? Ишь какова! Гладкая… Из господ, что ль?

На подобные вопросы лучше не отвечать. Девица исчезла и тут же вынырнула снова. На этот раз она держала что-то в руках, но предмет скрывал забор. На соседской яблоне еще остались последние плоды, их не убирали до первых морозов, чтобы набрались сладости. Одно яблоко висело как раз над головой собеседницы, такое же рыжее и наглое.

– Не хошь подходить? Ничто, я покричу. – Девка засмеялась, показав отменные зубы. В ее позе чувствовалось превосходство.

Со стороны выглядело так, будто Тамила боялась сделать еще три шага. Это неправильно, поэтому она приблизилась, аккуратно, мелкими шажками ступая между отдыхавшими от летних трудов грядками.

– Что вам угодно? – спросила и разозлилась на себя за неподходящую риторику. Следовало отвечать в тон: мол,