О чем смеется Персефона - Йана Бориз Страница 20

– Ты, погляжу, лядащая, не место тебе рядом со Стенькой. – Широкое, но правильное, как с лубочной картинки, лицо пренебрежительно скривилось. – Мой он, мне приглянулся, а я – ему.

Фраппированная подобным откровением мадемуазель Осинская опять не сумела подобрать подходящего ответа и молча смотрела на соперницу. Происходившее напоминало плохой фарс или злой водевиль. Кто она такая? Отчего претендовала на Чумкова? Было ли между ними что-нибудь? Обручение? Обещания? Неужели он просто ветрогон, что крутил с каждой юбкой? Нет, на такое не похоже, так сильно ошибиться нельзя.

Но отчего девка так уверенно и рьяно отстаивала свои на него права? На миг показалось, что та попросту пьяна. Однако время только подбиралось к полудню, с чего бы в такой час? Теперь Тамила стояла под самым забором, так что девица пялилась на нее сверху вниз с миной явного превосходства.

– Если это все, я, пожалуй, пойду, – наконец выдавила из себя Тамила.

– Погодь. Ты, кажись, не смекнула? Брысь отсель! Кыш! Выметайся! Оставь Стеньку и сдрисни! Мое это!

– Позвольте… позвольте нам самим решать. – Гневные слезы уже стояли вплотную к наружности, следовало побыстрее удалиться, причем непременно с поднятой головой.

– Не позвольте, мамзель! Нате-ка тебе на дорожку!

Деваха быстро подняла руки над забором, в них оказалось деревянное ведро с подтеками и щербинами. В таких на этой улице выливали помои, а в Старомонетном ничего подобного не водилось. Премерзкая посудина не задержалась наверху, она описала широкий полукруг и выплюнула содержимое прямо Осинской на голову. Забор зашатался то ли от навалившегося тела, то ли от демонического хохота. Висевшее над сценой яблоко тоже оценило остросюжетную драматургию, задрожало и упало девахе прямо на голову. Хотя не исключено, что таким образом оно намеревалось просто отомстить за Тамилу, за несправедливую, жестокую экзекуцию. Обидчица на яблоко решительно плевать хотела.

– Сдрисни, а то хуже будет! Не того еще накушаешься, лярва!

Тамила задержала дыхание, а слезы, наоборот, отпустила. Теперь их все равно никто не увидит. По голове, платью, лицу стекала отвратительная дрянь из помеси дегтярного мыла, гнилой капустной ботвы, еще чего-то склизкого, тошнотворного, отчего изнутри поднималась волна горькой рвоты. Неужели все услышанное правда? Ее Чумков вовсе ей не принадлежал? И его расхожие слова про любовь падали каждый сезон гнилыми плодами под ноги всем попало? А самое жуткое – пути назад нет. С матерью она уже не примирится, та заклюет насмерть. Никакой службы или чего иного для самостоятельного бытования так и не найдено – вот что значило тунеядское воспитание (спасибо дворянской фамилии и, конечно, Аполлинарии Модестовне!). Все кончено: наследница Осинских не готова отвоевывать жениха с коромыслом или кочергой в руках, ей это решительно не по силам. Косорылое средневековье!

Ей удалось спрятаться за угол курятника, там густо и обильно стошнило. Желудок стал пустым, веселым, и сразу полегчало на сердце. В голове стучали резвые молоточки: «Надо уходить! Немедля собираться и идти! Домой! В Старомонетный!» Она вошла в баню, с третьего захода разожгла печь, поставила на нее чан, наполнила его, разделась и выстирала платье. Когда вода достаточно согрелась, приступила к старательному мытью: побольше мыла и тереться грубой мочалкой. Вскоре тело начало гореть, как от щетинистых поцелуев. Вымывшись, Тамила завернулась в чистую простыню, развесила на улице мокрую одежду и прошествовала в дом походкой римского цезаря-победителя, словно на плечах ее парадная туника, а на голове лавровый венец. Если вредоносица наблюдала из-за своего забора, пусть видит, что жертва не повержена, даже не ранена. И пусть забирает себе гулящего жениха, у Осинской найдутся и получше.

Первый порыв лютости миновал, когда волосы уже высушились и улеглись в аккуратный калачик. Тамила разложила платье, вынула из корзины нитяные чулки, прошлась щеткой по пелерине. Следовало явиться к maman чистенькой и веселой. Похабные слова слетали с языка шепотливыми стаями, хорошо, что их никто не слышал. Сначала она намеревалась уйти без объяснений, после расщедрилась на прощальную записку, потом смяла ее и кинула в тающие угли печи. Жаль… Бесконечно жаль свою красивую любовь! Больше ей не выпадет такой отчаянной и головокружительной, такой безумной и бездонной. Зачесалась щиколотка, пришлось снова снимать чулок, а надевать обратно не хотелось… Степан… Стенюшка… Как он мог? Подсунул вместо венчания гнусное предательство? Неужели она такая дуралейка, что слопала и не разглядела?.. А может, эта хабалка в малиновом зипуне – рядовая провокаторша и бузотерка? У нее нет и никогда не случалось романа с Чумковым? Почему не жаловалась ему самому, не совестила? Какой толк нападать на счастливую соперницу, если не простое желание убрать ее с дороги? Самым правильным ходом, конечно, стал бы откровенный разговор, но до этого благородные решительно не опускаются. Лучше жить без счастья, чем без чести.

Она завершила туалет, с тяжелым вздохом сняла с вешалки пелеринку, еще раз подумала о записке, но не стала искать карандаш и облекать гнев в слова. Чумков непременно пожалует за объяснениями, тогда и дознает, а подготовить дежурную ложь у него недостанет времени. Подельница-дверь закрылась мягко, никто не заметил беглянки, не пришлось врать и краснеть. Пока Тамила шла вдоль длинного Камер-Коллежского вала, мысли повернули в другую сторону. Как она станет мириться с Аполлинарией Модестовной? А вдруг та не захочет принять назад блудную дочь? Как им жить среди вечных ссор и упреков? Наверное, надо поскорее выйти замуж за другого – благонадежного. Но ведь она никого не любила, кроме своего Степана, и даже не представляла, каково это! Решительно ей не быть счастливой отныне и до самой смерти.

Революция захлестнула город огнем, все непослушное выжигалось, по Кремлю била артиллерия, каждый день удлинял печальные списки погибших. Идти по знакомым улицам оказалось страшно, вместе с холодом под пелеринку пробирались колючки чужеродной опасности. По мере приближения к Замоскворечью убывал воинственный дух. Может статься, что она все надумала сгоряча. Гнев, как известно, плохой советчик. Что, если Чумков не оказывал никаких реверансов хулиганке в малиновом? Он несбыточная мечта для таких, как эта шалабуда: образованный, с умными и просвещенными речами, непьющий, работящий… А кому выгодны их разлад и расставание? Правильно: растрепанной, как лисий хвост, косе… Проходя по мосту, Тамила уже почти жалела о поспешном прощании с Рогожской заставой. Но как туда вернуться?

По переулкам пришлось плутать долго и озираючись: там устроили баррикады, в окнах торчали дула и штыки, ходили патрули, лязгала железом невидимая драка. В каждую подворотню приходилось сначала заглядывать, а потом уж заскакивать, как в убегающий трамвай. Уже на прямой к дому Тамила остановилась и кратко прорепетировала слова для матери. Получилась шинкованная капуста. Она выкинула все заготовки и принялась строгать заново. Надо начать с того письма Мирры. Ведь maman вскрыла не ей адресованное послание, устроила скандал, а самой эпистолы так и не отдала. Вот и будет повод для визита. Вдруг приходила и еще какая корреспонденция? Вдруг Мирра действительно вернулась в Москву и тогда можно искать у нее поддержки? Или подруга пригласит погостить? В любом случае поможет советом.

Дверь долго оставалась безучастной к требовательному звонку. Тамила теряла терпение, переминалась и несколько раз подняла кулачок, чтобы постучать. Наконец в глубине квартиры почудились шаги. Скоро самое противное. Виниться и каяться – хуже нет. Она ни за что не станет умолять о прощении, просто испросит позволения пожить в своей комнатке. Дальнейшее будет зависеть от реплик матери.

Противно заскрежетал недавно пришпиленный засов, щелкнул замок. Она надела на лицо самую беспечную улыбку из арсенала и прокашлялась, чтобы придать голосу легковесной мелодичности.

На пороге стоял незнакомый мужлан в отцовской – Тамила отлично ее помнила! – сорочке. Незнакомец не посчитал нужным заправляться в галифе, и правильно: штаны просились в стирку, а еще лучше – на помойку.

– Их-ма! Кака тут краля! – Мордастый здоровяк, с яблоком вместо подбородка, с липкими глазами цвета навозной мухи – жгуче-зелеными, – с рыжими волосками на толстых пальцах, бесстыдно осматривал Тамилу, не впуская в ее же квартиру.

– Простите великодушно, могу я видеть госпожу Осинскую? Аполлинарию Модестовну?

– Зачем тебе она? Я ведь есть. А больше никого. Давай заходь, покувыркаемся. – Он распахнул дверь пошире, осклабился и вытянул приглашающим жестом пятнистую, местами проржавевшую ладонь.

– Вы меня с кем-то спутали. Я желаю видеть