О чем смеется Персефона - Йана Бориз Страница 27

и размышлять, стоило ли срывать одну-единственную ягодку или повременить. Туда же, на грядку, являлась из детства Персефона Ликующая, гордая богиня с порфировым яблоком, нежная и неукротимая женственность. Услужливая память подсовывала затемненные годами ретроспекции, когда покойная бабушка Исидора Альбертовна рассказывала подслеповатую легенду. По-ее выходило, что скульптуру надлежало передавать от матери замужней дочери, тогда могучий оберег сохранит между ними любовь и понимание в любых непростых обстоятельствах. Аполлинария Модестовна не обращала внимания на порожнюю шелуху отцветшего века. Все равно у Исидоры Альбертовны не родились дочери, только два сына – Ипполит и Август. И у прабабки – супруги того самого Витольда Генриховича Осинского, что привез мрамор из далекой Венеции, – тоже имелись два наследника мужеского пола и ни одной дочери. Тамила очутилась первой в списке дочерей, так что волшебство могло и истончиться за непользованием. Однако маленькой Тасе все детство хотелось, чтобы мать когда-нибудь отдала ей эту замечательную вещь, верилось, что силы не иссякли и божество будет мало-помалу помогать. Потом она подросла и забыла всю эту неповоротливую античность. Теперь, потеряв крошку Есению, снова вспомнила. Как знать, вдруг Персефона сумела бы ее уберечь, она ведь накоротке со своим супругом – всевластным Аидом, а он волен забрать чью-то душу или отказаться, оставить на земле. Боги Олимпа обидчивы и жестоки, это не всеблагой и милостивый Спаситель наш Иисус Христос.

Чем дальше заходила в своих размышлениях несчастная мать, тем гуще ложились краски. Персефона уже выступала хранительницей не только доверительной заботы и материнской любви, но и супружества. А вдруг и со Степаном приключится непроизносимое? Аид ведь грозный, может и отомстить за небрежение любимой женой. В нечастые минуты просветления Тамила осознавала, что все это неразумный и бесполезный бред, но так или иначе сетовала на баронессу.

Смерть ребенка разрушила планы: теперь не хотелось никого видеть, а тем более мать, от которой предвиделся только очередной скандал, а может быть, и страшные обвинения. Нет, к этому она еще не успела подготовиться, не зализалась. Раньше ей думалось в ответ на первый же упрек бросить, мол, вы, мадам, плохая мать, раз воспитали такую своенравную и колкую дочь. Теперь выходило, что сама Тамила еще худшая мать: баронесса хотя бы уберегла своего ребенка от болезней, вырастила, а ее дочь-бунтарка не сумела.

Потеряв свое золото, Тамила окончательно повзрослела. Любовь не прошла, но горела неровным огнем, со всполохами. Топливом теперь служил страх. Ей больше не мнилось счастливых будней, жизнь представлялась чередой потерь и разочарований, и она обреченно ждала, из-за какого угла вылетит следующий камень и стукнет ее по макушке.

После похорон мудрая Анастасия настояла, чтобы невестка не сидела дома, а шла к людям, и та вернулась в пошивочный цех. По вечерам до дрожи в коленках не хотелось возвращаться в свой пустой цоколь, поэтому она читала книжки неграмотным девкам и бабам, листала страницы исколотыми, отвыкшими от грубого шинельного сукна пальцами, растолковывала непонятные слова. Пару раз в неделю ее вместе с прочими работницами приглашали на собрания, где до хрипоты спорили о судьбах России. Никто не укорял Чумкову сословием, зато все сочувствовали потере. Простые люди открывали объятия, не глядя на метрики, не спрашивая родословной. Хлопоты помогли забыться. Тамила пропустила через сердце Гражданскую, голод, вечные разлуки с мужем, бессчетные занозы: где он, жив ли, не ранен ли, не пытают ли его в этот самый миг распроклятые беляки? Не вставал лишь один вопрос: любит ли ее Стенюшка? Она знала, что любит бесконечно, больше жизни, что готов отдать за нее и душу, и тело, и даже свою боготворимую партию.

В двадцать первом году Чумков сообщил, что война осталась в прошлом, но не для него. Он получил назначение на Урал и просил ехать с ним. Жена с радостью согласилась: им обоим нелегко приходилось в пропахших Есенией комнатах. В двадцать втором у них родился мальчик, его назвали Кимом – Коммунистический интернационал молодежи. После этого радостного события Степана повысили до комполка. Тамила больше не работала, тряслась над малышом. С Урала они перебрались на Дальний Восток. Там в одна тысяча девятьсот двадцать пятом родилась дочка Владлена – Владимир Ленин. Вскоре пришла новая разнарядка, снова собирались походные рюкзаки, чемоданы, раздавались соседкам кастрюли, ящики, комнатные цветы и с радостным волнением ожидались очередная подвода, потом полуторка, потом «руссо-балт». Двое здоровеньких малышей, привычные домашние хлопоты, любящий муж – это все помогло забыть про Сенюшку. Запутавшись в пеленках и кашках, ползунках и вырезанных из деревяшек пистолетиках, Тамила Чумкова начала чаще задумываться, как же поживала ее собственная мать, чопорная баронесса Осинская, одинокая, потерявшая мужа, покинутая единственной дочерью. Она убаюкивала крошку Владушку у тяжелой молочной груди, и вдруг становилось страшно: неужели эта девочка может вырасти и бросить ее саму, свою мамочку? Ребенок засыпал, нехорошие мысли улетучивались в окно или сгорали в печи, но послезавтра, или через неделю, или через месяц объявлялись снова. И чем дальше, тем чаще.

Глава 7

На улице только занималось тяжелое январское утро, из отворенной двери пахло саксаулом и мокрой овчиной. Кто-то из снох уже бренчал посудой, вдалеке скулила собака. Первый день супружества обещал стать незабываемым. Мирра стояла перед тремя враждебными женщинами, как приговоренная к расстрелу. Неприятельское племя надело породистое лицо свекрови и обвязалось белым платком. Оно требовало крови.

– Давай ты сэйчас уедэшь с Джавадом, а потом мы все объясным, – шепотом попросил Азиф.

После его слов Мирра почувствовала облегчение. Спектакль уже стал поперек горла. Надо остаться с Азифом наедине и все детально обговорить. Между ними любовь – да, но жизнь состояла не из нее одной. Никто не отменял уважение и неприкосновенность неких персональных границ.

Она наскоро собрала свои вещи и сбежала вниз по лестнице. На улице и в самом деле нашелся Джавад вместе с давешней гнедой. Азиф кинул ему горстку клекота и открыл дверцу тарантаса. Дороги на этот раз она не видела, но ехать пришлось больше часа, пока лошадь не остановилась у нелепого строения с кривой, покрытой стерней кровлей.

– Это мой дом, здесь вас не обидят, – ласково сказал Джавад.

Дальше все пошло как вчера: она кому-то кланялась, делала воспитанное лицо, ничего не понимала, жестами отказывалась от еды, но все равно сидела за скудным столом и жевала лепешку. Убранство выделенных покоев напоминало скит – лавка и сундук. Вместе с ней там обитали две черноглазые девчушки, они непрестанно болтали между собой, явно и без стеснения обсуждая Мирру. С ней не заговаривали – наверное, не знали русского. Солнце жарило крышу и нагоняло внутрь нездоровой духоты, окна не открывались, от шерстяных рукоделий обеих недорослиц воняло овчарней.

Джавад куда-то запропастился, и она остерегалась выходить на его поиски. К вечеру ей принесли еще одну лепешку и расстелили на земляном полу перину. Вот так ночлег! Азиф объявился назавтра после полудня – такой же корсар, в кого она влюбилась, но теперь от него веяло не романтикой, а опасностью.

– Ты зачем… зачем не предупредил меня? – выдавила Мирра.

– Ты же сама хотэла. Я спрашивал.

– Но ведь ты не сказал, что твоя мать… что у вас до сих в ходу это… это дурацкое…

– Дурацкое? Почэму дурацкое? Это наши традыции. Я говорыл, что здэсь не так, как в Москвэ.

– И что теперь будет?

– Вах… – Он тяжело вздохнул и отвернулся. – Тэперь отец денег не даст. Это позор.

– Но ведь я не с другим. Это же ты! Ты сам это сделал! Скажи им!

– Какая разныца кто? Главное – до свадбы.

Она поняла, что Азиф тоже получил леща.

Джавад накормил их плотным ужином без сладкого, уложил спать по отдельности – Мирру в той же комнатушке с двумя малолетними сестрами, Азифа с собой. Наутро они отправились в Баку. Новобрачная воспряла, но в этот раз они определились на постой во вшивеньких номерах, где пахло пылью и чужим потом. За князя она вышла, за бека или за пашу – неважно: жить пришлось как самым распоследним голодранцам. Потом случился февраль, и мысли об устройстве государства на некоторое время отвлекли от незадавшейся семейной жизни. Утешало одно: супружеский долг исполнялся