Истории из Тени - Елена Геннадьевна Бабинцева Страница 3

Он налил темно-багровую жидкость в чашку и протянул ей. Аромат был сложным, терпким, с горькой дымкой.

– Это не кровь? – спросила она прямо.

Он рассмеялся. Звук был тихим, приятным, но в нем не было тепла.

– Нет. Хотя в него иногда добавляют каплю, для остроты вкуса. Но для тебя – чистый. Правила вежливости.

Она сделала глоток. Напиток обжег горло не жаром, а холодом, расползающимся по жилам. Вкус был подавляющим – полынь, можжевельник, что-то железное.

– Почему я? – спросила Лика, ставя чашку. – Из всех здесь. Почему ты обратил внимание на меня?

Он задумчиво покрутил свою чашку в длинных пальцах.

– Ты излучаешь особый свет. Не солнечный, не слепящий. Лунный. Ты видела ужас – тот случай с зеркальным призраком твоей подруги оставил на тебе отпечаток. Ты больше не веришь в простые сказки про добро и зло. Ты готова видеть оттенки. А еще… – он сделал паузу, и его взгляд снова скользнул к ее шее. – Твоя кровь поет особую песню. Песню выжившего. Это редкий и ценный вкус. Искушение для гурмана.

– Ты говоришь об этом так… спокойно.

– Мне сотни лет, Лика. Страсть, отчаяние, ужас – все это я прожил бессчетное количество раз. Осталась только… эстетика. Понимание прекрасного в процессе. В падении. В сдаче. В акте доверия, когда живое существо отдает свою жизненную силу другому. Это интимнее любой физической близости.

Он соскользнул со стола и приблизился. Теперь он был так близко, что она снова почувствовала его холод и тот горьковатый запах пепла.

– Я не отниму у тебя ничего силой. Я хочу, чтобы тыпозвала. Добровольно. Чтобы ты отдала мне глоток, глоток этой твоей удивительной жизни. Чтобы я почувствовал, каково это – быть тобой. Хотя бы на мгновение.

Его рука снова поднялась, но на этот раз он коснулся не ее щеки, а ее руки. Провел ледяным пальцем по внутренней стороне запястья, где под тонкой кожей синела вена.

– Это не будет больно. Это будет подобно… экстазу. Краю пропасти. Самому яркому сну. Я дам тебе почувствовать то, что чувствую я. Вечность в одной капле.

Сердце Лики колотилось, угрожая вырваться из груди. Страх и влечение сплелись в тугой, неразрывный узел. Его слова были ядом, сладким и головокружительным. Он предлагал не смерть, а трансформацию. Не потерю, а странное, извращенное бессмертие в его памяти.

– А потом? – прошептала она. – Что будет потом?

– Потом ты вернешься домой. С легкой слабостью и смутным, прекрасным воспоминанием. И мы продолжим наш разговор. Как равные. Потому что ты дашь мне часть себя, и я буду хранить ее. Это будет наша тайна. Наша связь.

Он склонился к ее запястью. Его дыхание было ледяным на коже. Она видела, как его клыки удлинились, стали острее, готовые к нежному, хирургически точному проколу.

«Правило второе, – кричало в голове. – НЕ ПРИГЛАШАЙ ДВАЖДЫ!»

Но разве она уже не сделала этого? Разве не она пришла сюда, в сумерки, наедине с ним? Разве не она пила его странный чай и слушала его опасные речи?

Она закрыла глаза. Готова была принять и боль, и восторг, и проклятие.

В этот момент в коридоре грохнула дверь. Раздались громкие, нестройные голоса и смех – задерживалась спортивная секция. Мир обыденности, грубый и живой, ворвался в заколдованное пространство кабинета.

Матвей мгновенно отпрянул. Его лицо исказила гримаса раздражения и, как показалось Лике, настоящей, животной злости. В его глазах вспыхнул красноватый отблеск, тут же погасший.

– На сегодня достаточно, – сказал он, и его голос снова стал бесстрастным и вежливым. – Ты не готова. И я не могу… в таких условиях.

Он отошел к окну, спиной к ней, будто успокаивая себя.

– Иди, Лика. Пока я могу тебя отпустить.

Она встала, ее колени дрожали. Ощущение было таким, будто ее выдернули из ледяной воды на спасительный берег в самый последний момент. Облегчение смешивалось с горьким разочарованием.

– Я не поняла правил твоей игры, – сказала она, собирая рюкзак.

– Это не игра, – прозвучал его голос из темноты у окна. – Это охота. А охота – это искусство терпения. И я очень, очень терпелив. До понедельника.

Лика вышла в ярко освещенный, шумный коридор. Звуки оглушали. Смех, крики, скрип кроссовок по линолеуму. Она прислонилась к холодной стене, пытаясь прийти в себя. На запястье, где он касался, осталось белое пятно, как от обморожения. Оно не болело. Оно просто было. Напоминанием и обещанием.

Дома она долго стояла под горячим душем, пытаясь смыть с себя ледяной след его присутствия и назойливый, предательский трепет внизу живота. Он был прав. Это была охота. И она, глупая, позволила себе стать дичью, которая сама идет в капкан, очарованная блеском стали.

В кармане куртки она нашла еще одну записку. Она была сухой и холодной, будто пролежала в морозилке.

«Твой страх пахнет жасмином. Твое желание – спелым гранатом. Я сохраню и то, и другое. До нашей следующей встречи. Помни: второй зов будет тише. Он прозвучит в твоем сердце. И я услышу».

Лика скомкала записку, но выбросить не смогла. Она спрятала ее в коробку, где уже лежала засохшая роза. Кладбище запретных чувств.

Она посмотрела в зеркало. Глаза были огромными, испуганными. А на шее, чуть ниже уха, проступило маленькое красное пятнышко. Совсем крошечное, как след от комариного укуса. Но она помнила: его губы там не были. Значит, это просто нервное. Или знак. Отметина. Ярлык, говорящий другим тварям в ночи: «Эта – моя».

Она провела пальцем по пятнышку. Больно не было. Было… приятно.

«Второй зов будет тише», – прошептала она про себя. И с ужасом поняла, что уже слышит его тихий, настойчивый зов в такт стуку собственного сердца.

ПРАВИЛО ТРЕТЬЕ: НЕ ПРОСИ О МИЛОСТИ

Ярлык на шее не исчез. Он побледнел, стал похож на крошечное родимое пятнышко цвета старого вина, но он был. Лика ловила на себе взгляды. Не людские. Теневые. Бродячая собака у подъезда, обычно агрессивная, жалобно заскулила и спряталась, когда Лика проходила мимо. Вороны на школьном дворе резко умолкали и улетали, едва она выходила на крыльцо. Однажды глубокой ночью, глядя в окно,