Истории из Тени - Елена Геннадьевна Бабинцева Страница 4

Мир, проницаемый для тени, начал узнавать в ней свою. Или, точнее, чужую собственность. Матвей пометил ее. Не кровью, не укусом. Силой своего внимания.

Он не появлялся в школе неделю. Ходили слухи – семейные обстоятельства, срочный отъезд. Лика знала, что это ложь. Он давал ей время. Время сойти с ума от ожидания, от страха, от этой невыносимой тяги, которая росла, как сорняк в пустоте его отсутствия. Он культивировал в ней голод, зеркальный его собственному. Голод по опасности, по острым ощущениям, по тому ледяному экстазу, который она едва не ощутила на кончиках его клыков.

Она пыталась говорить с Лерой, но та, все еще восстанавливаясь после своей истории, смотрела на нее с нарастающей тревогой.

– Ты говоришь о нем так, будто скучаешь, – сказала Лера однажды, хватая Лику за запястье. Ее пальцы были теплыми, живыми. – Лик, это же ловушка. Красивая, блестящая, но ловушка. Он высасывает не только кровь. Он высасывает волю. Посмотри на себя!

Лика отдернула руку. Прикосновение подруги показалось ей внезапно грубым, назойливым. Обыденным.

– Ты не понимаешь, – бросила она. – Ты не видишь, что за этим стоит.

– А что? Вечность одиночества? Бесконечный ужин из чужой жизни? – голос Леры дрогнул. – Я чувствовала холод того призрака, помнишь? Это было как смерть при жизни. Не делай этого.

Но Лику уже затянуло в воронку. Она рылась в интернете, в городском архиве, искала следы. Нашла. Старые газетные заметки о странных смертях «от малокровия и нервного истощения» в их районе, уходящие вглубь десятилетий. Нашла фотографию 1930-х годов: группа инженеров у здания их же школы. И на заднем плане, в тени арок, стоял высокий молодой человек в старомодном костюме. Лицо было нечетким, но осанка, поворот головы… Она узнала его. Матвей. Или то, что он из себя представлял.

Ему было не сто лет. Было больше.

В ту пятницу, когда стемнело особенно рано, он позвонил. Не писал. Позвонил на стационарный телефон, который стоял в коридоре у Ликиных родителей.

– Алло? – дрогнувшим голосом сказала она.

– Я в парке. У того дуба, – прозвучал его низкий, бархатный голос. В трубке он казался еще ближе, будто звучал прямо в ушной раковине. – Приди.

– Почему я должна? – попыталась она сопротивляться, но в голосе не было силы.

– Потому что хочешь. Потому что боишься, что я уйду навсегда. И потому что у тебя есть вопросы, на которые я дам ответы. Только там. Только сейчас.

Он положил трубку.

Правило третье рождалось где-то в глубине ее сознания, кристаллизуясь из страха и предчувствия: НЕ ПРОСИ О МИЛОСТИ. Милость ночи немилостива. Милость голодного – это лишь отсрочка перед пиром.

Она надела темное пальто и ушла, сказав маме, что идет к Лере. Ложь далась пугающе легко.

Он ждал под дубом, темный силуэт на фоне еще более темного неба. Луны не было, только рваные облака и редкие, холодные звезды. Когда она подошла ближе, она увидела, что он выглядит… иначе. Бледнее. И в его обычно бесстрастных глазах горел неприкрытый, дикий голод. Элегантная маска дала трещину.

– Что случилось? – спросила она, останавливаясь в паре шагов.

– Конфликт, – ответил он коротко. – В семье. Кто-то нарушил договор. Кто-то убил. Теперь нам всем приходится быть осторожнее. И голоднее.

Он сделал шаг, и запах полыни и пепла смешался с новым, тревожным оттенком – медной остротой, запахом свежей, неутоленной жажды.

– Мне нужна сила, Лика. Всего глоток. Чтобы я мог мыслить, действовать, защищаться. Мне нужна твоя сила.

– Ты сказал, не силой.

– Ситуация изменилась. Я не причиню тебе вреда. Обещаю. Но я не могу ждать твоего добровольного согласия. Оно придет, я знаю. Но сейчас… сейчас мне нужно.

Это была уже не игра в эстетику и тонкий соблазн. Это была просьба. Нет, требование. И в его голосе впервые звучала трещина настоящей, первобытной нужды. Это было страшнее всех его утонченных речей.

Лика отступила. Сердце бешено колотилось.

– Нет. Ты не смеешь.

– Смею, – просто сказал он. И в его глазах вспыхнул красный огонек, как тлеющий уголек в пепле. – Я соблюдал правила вашего мира. Теперь наступила ночь. И в ночи правят мои правила.

Он двинулся к ней. Не с сверхъестественной скоростью, но с непреложной, гипнотической уверенностью. Лика попятилась, спина уперлась в шершавую кору дуба. Бежать было некуда.

– Если ты сделаешь это силой, я возненавижу тебя, – выдохнула она.

Он остановился в сантиметре от нее. Его ледяное дыхание касалось ее губ.

– Ненависть – тоже сильная связь. И она может перерасти во что-то иное. Со временем. А у меня его в избытке.

Его рука обхватила ее запястье. Хватка была стальной, нечеловечески сильной. Боль пронзила руку, но через мгновение растворилась в странном онемении. Он притянул ее к себе. Его другая рука откинула ей волосы, обнажив шею. Пятнышко горело, как сигнальный огонь.

– Прошу, – сорвалось у нее с губ прежде, чем она успела подумать. – Не надо. Пожалуйста.

Она нарушила правило третье. Она попросила о милости.

И это сработало. Но не так, как она надеялась.

Он замер. Его губы, уже почти коснувшиеся ее кожи, остановились. Красный огонь в глазах плясал в борьбе с ледяным рассудком.

– Ты… просишь, – прошептал он с каким-то ошеломлением, будто услышала нечто невозможное. – Никто… никто не просил. Всегда кричали, боролись, проклинали. Или поддавались. Но не просили.

Его хватка на запястье ослабла на долю секунды. И в этот миг из тьмы за спиной Матвея вырвалась другая тень. Низкая, стремительная, с тихим свистящим звуком.

Матвей отпрянул с шипением, похожим на звук раскаленного железа, опущенного в воду. От его плеча валил легкий дым. В темноте блеснуло что-то серебристое.

Перед Ликой стоял невысокий коренастый мужчина в поношенной кожанке. В руке он сжимал нечто похожее на короткое копье или большой шприц с серебряным наконечником. Его лицо было изрыто шрамами, а глаза смотрели на Матвея с холодной, профессиональной ненавистью.

– Отойди от девочки, кровосос, – прорычал мужчина. – Охота на детей теперь вне правил, даже для твоего выродившегося клана.

Матвей выпрямился. Дым перестал валить, но на плече его черного пальто зияла дыра, и из-под нее сочилась