Плохая мачеха драконьих близнецов - Диана Фурсова Страница 3

Женщина обернулась. Служанка стояла на две ступени выше, прямая, бледная, с пальцами, сцепленными перед собой. И вдруг стало ясно: Марта не просто исполняет приказ генерала. Она заслоняет эту дверь собой. Старшая служанка может ненавидеть госпожу, бояться её, презирать — но детей она защищает.

И это было первым хорошим, что женщина увидела в этом доме.

— Я не войду, — сказала она тихо.

Марта не поверила.

Женщина сделала шаг назад от двери.

— Видите? Не войду.

Из-за тёмной створки не донеслось ни звука. Но ей почему-то показалось: там кто-то слушает. Очень маленький, очень напряжённый, затаившийся так, как умеют затаиваться только дети, привыкшие не попадаться взрослым на глаза.

Она сняла с запястья серебряную цепочку. Подвеска-крыло легла на ладонь холодной змейкой. Вещь была дорогая, но ей не нравилась. Слишком острая. Слишком чужая. Она хотела положить её у двери как знак мира, но вовремя остановилась.

Дети могут решить, что это ловушка.

Тогда она оглянулась и увидела на узком столике возле окна чистый лист плотной бумаги и чернильницу. Видимо, здесь оставляли записки для слуг. Рядом лежало перо.

— Можно? — спросила она у Марты.

Та так удивилась самому вопросу, что не сразу ответила.

— Это принадлежит вам, госпожа.

Женщина взяла перо. Пальцы слушались плохо, почерк выходил чужим — красивым, резким, с вытянутыми буквами. Она написала всего несколько слов, стараясь, чтобы они не звучали как приказ.

«Я не войду. Я не буду кричать. Простите меня за вчерашнее».

Она перечитала записку и почувствовала, как в груди поднимается глухое отчаяние. Разве можно исправить страх одной бумажкой? Конечно, нет. Но иногда единственное, что можно сделать в первый день, — не повторить прежнюю жестокость.

Она положила записку на пол у двери и отступила.

Марта смотрела на бумагу так, будто там было написано не извинение, а заговор против всего привычного порядка.

— Идёмте, — сказала женщина.

Столовая встретила её ещё большей торжественностью. Длинный стол мог вместить человек тридцать, но был накрыт только на одну персону. Серебро, фарфор, хрусталь, белые салфетки, тяжёлые подсвечники, строгие портреты на стенах. Слишком много места для одного человека. Слишком много холода для завтрака.

Еда стояла перед ней красивая и почти нетронутая: горячий хлеб, масло, ягоды в тонкой чаше, запечённые яблоки, сыр, тонкие ломти мяса, чайник с ароматным паром. Она вдруг поняла, что голодна, но есть под взглядами четырёх слуг оказалось трудно.

Все ждали.

Не того, что она выберет. Того, к чему придерётся.

Она взяла хлеб, намазала маслом сама, хотя Нисса уже метнулась было ей помочь. Слуги переглянулись.

— Где завтракают дети? — спросила она.

Марта, стоявшая у стены, ответила:

— В малой комнате восточного крыла.

— Не здесь?

— Его светлость распорядился разделить трапезы.

После вчерашнего. Или задолго до него?

— А раньше они ели здесь?

Марта посмотрела на стол. На дальнем конце, почти незаметно, стояли два маленьких стула. Их отодвинули к стене. На спинке одного была вырезана буква «Р», на другом — «Л».

Риан и Лира.

— Когда-то, — сказала Марта.

Женщина медленно положила хлеб на тарелку. Всё внутри стало тяжёлым.

Она не знала этих детей. Не видела их лиц. Не слышала их голосов. Но два отодвинутых стула сказали о прежней Элиане больше, чем любые сплетни.

— Верните стулья к столу, — произнесла она.

Нисса вздрогнула. Марта застыла.

— Госпожа?

— Не сейчас. Не для того, чтобы они пришли. Просто верните.

— Его светлость…

— Я не прошу привести детей без его разрешения. Я прошу поставить их стулья туда, где им место.

В комнате повисло напряжение. Где-то за окнами пронёсся ветер, и огонь в камине дрогнул. Один из слуг, высокий парень с тёмными волосами, посмотрел на Марту. Та долго молчала, потом едва заметно кивнула.

Стулья вернули.

Маленькие деревянные спинки с буквами оказались рядом с огромным столом трогательно нелепыми. Женщина смотрела на них и почему-то чувствовала, что совершила нечто важное, хотя на самом деле всего лишь передвинула мебель.

Но, может быть, в этом доме даже мебель давно стала частью войны.

После завтрака она попросила показать ей замок. Марта явно считала это плохой мыслью, но спорить не стала. Нисса шла следом, прижимая к груди небольшую шаль на случай, если госпожа передумает, замёрзнет, рассердится или прикажет что-то невозможное.

Замок Рейвар оказался огромным. Каменные галереи, внутренние лестницы, залы с гербами, зимний сад под стеклянной крышей, закрытая библиотека, оружейная, куда Марту явно не тянуло заходить, и северная галерея, где портреты предков смотрели так надменно, будто даже смерть не отменила их права судить живых.

Она шла и задавала вопросы осторожно, не слишком много сразу. Где кухня? Сколько слуг? Кто ведёт хозяйственные книги? Где учатся дети? Кто занимается их распорядком? Почему в детском крыле так тихо?

На последнем вопросе Марта снова стала непроницаемой.

— Юные господа не любят шум.

Или их приучили не шуметь.

В зимнем саду она задержалась дольше. Под стеклянным куполом росли тёмные вечнозелёные деревья с серебристыми листьями. Между кадками стояла скамья, а рядом — маленькая деревянная лошадка с отломанным ухом. Не дворцовая игрушка, не дорогая вещь из лакированного дерева, а простая, затёртая, любимая.

Женщина наклонилась, подняла лошадку.

— Чья?

Нисса тихо ответила:

— Господина Риана.

— Почему она здесь?

Девушка покосилась на Марту, но на этот раз ответила сама:

— Он иногда приходит сюда, когда думает, что взрослых нет. Здесь тепло.

Тепло. В огромном замке только зимний сад казался ребёнку местом, где можно согреться.

Она провела пальцем по отломанному уху игрушки.

— Её можно починить?

Нисса открыла рот, потом закрыла. Марта ответила вместо неё:

— Можно приказать мастеру сделать новую.

— Я спросила не о новой.

Старшая служанка медленно посмотрела на неё. Во взгляде снова мелькнуло то самое — осторожное недоверие, за которым пряталась надежда, тут же придушенная здравым смыслом.

— Можно, — сказала она наконец. — Если юный господин позволит взять её в мастерскую.

— Тогда не трогайте. Пусть лежит здесь.

Женщина положила лошадку обратно на скамью, ровно так, как она лежала раньше. В чужом мире, чужом замке и чужом теле это было первое правило, которое она установила для себя сама: не хватать руками то, что для ребёнка может быть единственным безопасным.

Когда они вышли из зимнего сада, в дальнем конце коридора мелькнула тень.

Маленькая.

Она повернулась слишком быстро — и увидела только край серого рукава, исчезнувший за поворотом.

Нисса побледнела.

— Госпожа, прошу вас…

— Кто это был?

Ответа не понадобилось. Сердце уже знало.

Один из близнецов.

Она сделала шаг вперёд, но остановилась. Вспомнила записку у двери. «Я не войду. Я не буду кричать».