Остров порока и теней (СИ) - Лейк Кери Страница 5

Расс садится за руль, и на мгновение повисает тишина, прежде чем он протягивает руку.

Я смотрю на его ладонь и обратно на него, стараясь сохранить невозмутимость.

— Что?

— Давай, девочка, у меня нет на это всей ночи.

Недовольно фыркнув, я достаю пакет с таблетками и отдаю ему.

Он стонет, как заглохший двигатель.

— Ты хоть представляешь, сколько раз тебя уже должны были посадить?

— Ты правда хочешь, чтобы я ответила? Это риторический вопрос?

Он убирает таблетки в куртку и заводит машину, двигатель рычит почти так же, как он только что.

— Тебе девятнадцать. Как, чёрт возьми, я должен жить дальше, если мне постоянно приходится вытаскивать тебя из передряг?

— Я не просила тебя…

— Даже не начинай. Этот цирк закончился бы тем, что ты ночевала бы в камере. И наркотики? Ты серьёзно?

Лицемер. Мне было четырнадцать, когда я впервые попробовала алкоголь — сидела с ним в охотничьем домике, ждала его огромного оленя. Виски, из всего. Конечно, мне не понравилось — как он, наверное, и рассчитывал.

— Но если бы это была упаковка пива, тебя бы это устроило, да?

— Пиво — это другое. — сзади звенят банки, когда машина подпрыгивает на бордюре.

— Чем? Оно вызывает зависимость? Да. Можно умереть от передозировки? Да. Это незаконно для моего возраста? Да.

— Не умничай, Сели. Это другое. Я не переживаю, если ты иногда выпьешь. Но эти таблетки… ты не знаешь, откуда они. Что в них.

— Ты серьёзно? Трэвис, скорее всего, таскает их из аптечки своей мамаши. Это высший сорт. Никаких дженериков. Никаких добавок.

— Тебе обязательно со мной спорить?

Пожав плечами, я скрещиваю руки и смотрю, как сумеречное озеро Верхнее проплывает за окном розово-жёлтыми полосами.

— Я просто защищаю свою позицию. Как и ты свою. — банки снова звенят, и я улыбаюсь. — Сколько бы их там ни было.

— Это за несколько месяцев.

— И это только часть того, что у тебя дома. — если бы я сейчас проверила, он бы, скорее всего, не прошёл алкотест. Мы даже шутим, что если бы к его вене подключили кран, можно было бы слегка захмелеть, выпив его кровь. Но он такой крупный и пьёт так часто, что я ни разу не видела его по-настоящему пьяным. Он иногда вырубается, но для этого нужен крепкий алкоголь.

— Я не злоупотребляю ими, ясно? Они просто помогают мне спать.

— Есть и более законные способы засыпать, Сели.

— Что? Считать овец? Ромашковый чай? Кто вообще его пьёт, кроме кошатниц и фанатов йоги?

— Между прочим, я пью. И помогает. Успокаивает желудок после ужина.

— Мне не поможет. То, что не даёт мне спать… — За окном дома сливаются в тёмное пятно, и в голове всплывает неясный образ черепа с рогами. Неважно, закрываю ли я глаза — он никуда не исчезает. Он всегда там. Всегда будет. В голове я всегда называла его Тонтон Макут — гаитянский бугимен, о котором узнала из детских историй. Я не помню, где их слышала и почему это зацепилось, но годами была уверена, что он охотится за мной. Даже сейчас мне приходится напоминать себе, что бугименов не существует. — Никакой чай это не уберёт. И вообще, ты представляешь, что мне пришлось сделать, чтобы получить эти таблетки?

— Скажи, что ты не купалась голышом снова. Чёрт возьми, зима! Ты что, хочешь себя убить?

— Это, между прочим, полезно. Намного лучше, чем ромашковый чай. Тебе стоит попробовать. Только… не при людях. Никто не хочет это видеть. Без обид.

— Без обид. — он выдыхает через нос. — Кстати, я тебя искал. Уже час пытаюсь с тобой связаться.

В его голосе звучит тяжесть, от которой у меня неприятно сжимается желудок. И только тогда я понимаю, как странно, что он вообще поехал меня искать. Он не разгонял парней с проблемами с руками с тех пор, как мне было пятнадцать — когда чуть не переехал Кэша Айверсона за то, что тот уговорил меня поехать с ним в место, которое местные называют Бэрбек-Блафф. Решение, о котором я сразу пожалела, когда узнала, что это значит.

— Всё в порядке?

Его глаз дёргается — что-то не так. Он смотрит в окно и, не глядя на меня, возвращает таблетки.

— Только немного, ладно? Положи их в аптечку, чтобы я знал, что ты не глотаешь всё сразу.

Сердце стучит в груди, я смотрю на таблетки. В прошлый раз он просто смыл их в унитаз. Что-то не так. Очень не так.

— Что случилось?

Он сжимает губы, тяжело выдыхает.

— Я нашёл Нойю около часа назад. Во дворе. Волк до неё добрался.

ГЛАВА 2

Тьерри

Остров Шевалье, Луизиана

Клубящиеся струйки сигаретного дыма поднимаются вверх, отражаясь в стене из стекла, сквозь которую я смотрю вниз на главный зал, где женщины выстраиваются вдоль чёрного бархатного подиума. Грудь и задницы покачиваются в трансе, вызывающем гипнотическое соблазнение под ритм музыки. Посетители, мужчины и женщины, выстраиваются по обе стороны сцены, засовывая купюры наличных в тонкие стринги, которые исчезают в изгибах подтянутых, округлых задниц и пышных бёдер. Из той же кучи денег они платят чрезмерно внимательным официанткам за переоценённые напитки, которые льются как бесконечный поток жидкого самопрезрения. Каждый мужик в округе приходит сюда в субботнюю ночь, потому что здесь чисто, а девушки отобраны как по внешности, так и по умению выступать.

И они выступают.

Ставки слишком высоки, чтобы нанимать дешёвую шлюху.

Остров Шевалье, возможно, не идеальное место для стрип-клуба, учитывая, что от одного конца острова до другого всего около двадцати двух миль, но это место стало одной из новых горячих точек юга. И хотя лишь в последние несколько лет этот клуб стал чем-то, ради чего стоит ехать, сюда приезжают из Нового Орлеана и даже из Нью-Йорка, чтобы увидеть девушек из "Грешники & Святые". Неоготическая церковь, кирпичи которой я выкрасил в глубокий угольно-чёрный цвет, выглядит как нечто прямо из фильма о Дракуле, но именно то, что происходит внутри, заполняет столы. Как сексуальное фрик-шоу, полностью оплачиваемое грязными деньгами, которые переходят из рук в руки, как хорошо выполненный карточный фокус.

Мой деловой партнёр, если его вообще можно так назвать, — единственный человек по эту сторону границы, у которого есть прямая связь с картелем Матаморос из Мексики, для которого я отмываю крупные суммы наличных. Если я не выполню? Моё тело закопают в глубокой яме на каком-нибудь удалённом мексиканском ранчо, и его больше никто никогда не увидит.

— Mais2, ты владеешь самым горячим клубом в приходе Терребонн, со всей этой сладкой chatte у тебя под рукой, а ты сидишь в этом офисе один?

На прерывание голосом моего кузена Люка я улыбаюсь про себя и оборачиваюсь, видя его в дверном проёме моего кабинета.

— Comment ça va?3

Годы я потратил на то, чтобы отделаться от акцента, с которым родился. Не из-за стыда или неловкости, а потому что в моей работе чем меньше отличительных черт у человека и чем меньше обо мне знают, тем лучше. Валир — язык, уходящий корнями в каджунский, но достаточно отличающийся по диалекту, чтобы его сразу можно было узнать. Я один из многих, кто способствовал упадку родного языка, но в моём случае это вопрос сокрытия личности или риска получить пулю в задницу. И всё же Люк каким-то образом каждый раз возвращает меня к корням.

— Pas bon4. — он падает в одно из кресел перед моим столом и стонет. — Она наконец собрала вещи и ушла. Даже не попрощалась.

Он — типичный парень из байу со своей потрёпанной бейсболкой и майкой, но что удивительно, так это то, что он безнадёжно жаждет романтики, за что получил прозвище Казанова. Черта, с которой я никак не могу себя соотнести, находясь на противоположном конце спектра со всем своим циничным отвращением к любви.

Мимолётный дискомфорт проходит по мне, когда я снова смотрю на него и вижу, как он наклонился вперёд, подавленный, качая головой. Я скорее воткну себе ледоруб в глаза, чем буду говорить об отношениях.