Коллекционер бабочек в животе. Часть третья - Тианна Ридак Страница 10

Марта с Ренато вышли из дома, ослеплённые солнечным светом, их руки случайно соприкоснулись, и в этом прикосновении была та обнажённая правда, которую они только что оставили в воске и глине на грубом холсте в тёмной комнате.

…На следующее утро они молча ехали к дому Амаи. Эта тишина была уже иной, насыщенной, как воздух после грозы. Они не обсуждали вчерашнее, но оно витало между ними, изменив саму ткань их совместного присутствия.

Амая снова ждала их у двери, в руках она держала большую сумку, сплетённую из кокона бабочки Attacus atlas.

— Это «Exuviae Animum», — произнесла она приподняв слегка сумку, и латинские слова повисли в воздухе, будто знакомое заклинание. — «Сброшенные одежды душ», — перевела Амая и провела ладонью по переливающейся поверхности. — Дерево — всего лишь материал, когда резец входит в него, он снимает слой за слоем: страх, гордыню, притворство… Всё это просто одежды. Их нужно сбросить, как сбрасывает кожу змея, не потому, что старая кожа плоха, а потому что она стала тесной, она мешает расти, — Амая посмотрела попеременно на Марту и Ренато, и её взгляд стал пронзительным. — Старая кожа не грех, она — свидетельство пройденного пути, но цепляться за неё — значит отказаться от будущего. Эту стружку, эти «одёжки», эту «кожу»… я и собираю, как знак того, что рост начался. Они слишком ценны, в них вся боль и вся ложь, от которых вы исцеляетесь… Пойдёмте, — Амая повернулась и вошла в дом, за ней Марта и Ренато следом. В мастерской пахло свежим деревом. На столе лежали два бруска: тёмный дуб и светлый клён. — Сегодня, — сказала Амая, бережно положив сумку рядом. — Мы не будем резать от боли, мы будем резать к сути. Ваши ярость и боль — это те самые одежды, которые мешают душе дышать, и вы сами снимите их. — Твоя маска будет из дуба, — Амая подошла к Ренато. — Дуб очень твёрдый, как твоя убеждённость в своём даре, но мы вырежем из него не лицо, нет. Мы расколем кокон, чтобы показать сам момент превращения, ту уязвимость, боль и надежду, что скрыты между старой кожей и новыми крыльями, — она провела рукой по поверхности дерева, как бы ощущая скрытую в нём форму. — Чтобы тот, кто на это посмотрит, увидел сам процесс. Ту красоту, что существует вне категорий обладания, в вечном движении между тем, кем ты был, и тем, кем боишься стать.

Потом она повернулась к Марте.

— Твоя будет из клёна. Он гибкий, как и твоя способность носить маски. Мы сделаем её как поверхность озера, в котором видно и небо, и дно.

Амая взяла в руки стамеску, но прежде чем коснуться дерева, она провела пальцем по переливающейся поверхности своей уникальной сумки. Затем её светлый и пронзительный взгляд упёрся прямо в глаза Ренато:

— Бабочки в животе… да, для кого-то это трепет любви, а для тебя — это весь спектр эстетических удовольствий. Это трепет, который ты чувствуешь, когда краска ложится на холст именно так, как задумано. Когда свет падает на женское плечо, и ты уже видишь будущую картину. Когда вкус вина совпадает со вкусом поцелуя, а шорох листвы с шёпотом складок ткани… — Амая сделала шаг к Ренато, и в воздухе запахло мёдом и древесной пылью. — Твои бабочки — это вожделение к самому акту творения, к самой ткани бытия, сплетённой из звуков, красок и запахов, — она на несколько секунд умолкла, давая ему почувствовать точность попадания и тут же продолжила. — Ты гурман, дегустатор миров, ты пьёшь жизнь через тончайший фильтр восприятия, и это — твой дар. Но скажи, Ренато… — её голос стал немного тише. — Что происходит с бабочкой, после того как ты её нашёл, назвал, поместил в идеальную коллекцию? Она остаётся за стеклом, безупречной, завершённой… — Амая взяла его заготовку из тёмного дуба, провела пальцами по шершавой поверхности. — Твоя маска будет воплощённым напряжением между тем, кто ты есть, и тем, кем боишься стать. Ты носишь в себе трепет всего сущего, Ренато, но трепет — это ещё не полёт. Твоя маска будет как расколотый кокон, как напоминание, что однажды тебе придётся выбрать: остаться хранителем коллекции… или выпустить наконец своих бабочек в небо. Даже если их полёт будет неидеальным.

Амая взяла широкую стамеску и сделала первый глубокий надрез, обозначая линию раздела. В тишине комнаты первый удар по дереву прозвучал как начало самого важного перерождения.

— Это твоя правая сторона, она идеальная, — начала комментировать она. — Справа ты тот, кто раскладывает мир по полочкам, — лезвие скользило уверенно, снимая стружку за стружкой, обнажая под коркой дерева гладкую, почти глянцевую поверхность. Ренато смотрел, как тонкая стружка, похожая на завиток папируса, отделяется от тёмного дерева и падает в сумку-бабочку. Он ждал, что почувствует страх или боль, но вместо этого пришло странное ощущение лёгкости, будто с него самого снимали тяжёлые, мокрые одежды. Через какое-то время Амая отложила инструмент и протянула ему другой, с более узким, почти игольчатым лезвием.

— Теперь ты. И ты будешь работать с левой сторой. Режь смело, тебе нужно найти, а не создать форму, потому что форма уже там.

Рука Ренато сжала рукоять. Дуб был твёрдым, сопротивляющимся и первый удар получился робким, оставившим лишь царапину.

— Глубже, — командным тоном произнесла Амая. — Она не почувствует тебя если ты будешь скользить по поверхности.

Ренато вонзил лезвие снова, на этот раз резче. Раздался короткий хруст, и от заготовки откололась щепка, обнажив грубые, живые волокна… Он вёл резец, и древесина поддавалась уже иначе, с сопротивлением, оставляя на поверхности сколы и рытвины. Ренато действительно не создавал форму, он находил её под слоями собственного страха. Амая лишь изредка направляла его руку, но в основном молча наблюдала. Прошло больше часа, свет в мастерской изменился, и вот из тёмного дерева проступили две разные половины: одна — отполированная до бархатистости, другая — намеренно оставленная шершавой, с историей каждого касания резца.

— Теперь главное! — заявила Амая, и взяв тонкое сверло она наметила точку точно на линии раздела. — Здесь будет глаз, и он будет один, на границе, чтобы ты научился смотреть на мир одновременно через призму совершенства и через призму свободы, — она проделала