Коллекционер бабочек в животе. Часть третья - Тианна Ридак Страница 9

— Вы принесли то, о чём я просила? — спросила она, и её прозрачные глаза перешли с Ренато на Марту. Они молча кивнули. — Хорошо, — Амая повернулась к двери. — Сегодня мы не будем резать дерево, сегодня мы будем резать тишину. Входите, — она отступила вглубь прихожей, пропуская их вперед. Деревянная дверь закрылась за спиной с глухим, окончательным стуком, отсекая внешний мир. Воздух внутри сегодня пах ещё сильнее: смолой, пылью и чем-то горьковатым, похожим на полынь.

Амая повела их не в ту комнату, где были развешаны готовые маски, а вглубь дома, в небольшое пространство без окон, освещённое единственной керосиновой лампой, стоявшей на низком столе. В центре комнаты на полу лежал грубый холст, а на нём несколько отполированных до зеркального блеска деревянных плит, кусок мягкого воска и глина.

— Положите то, что принесли, сюда, — Амая указала на свободный край холста. Её светлые глаза в полумраке казались почти бесцветными.

Ренато первым сделал шаг и вынул из внутреннего кармана потёртый рисунок, положил его на холст. Бумага, пожелтевшая от времени, казалась хрупкой и беззащитной в этом суровом пространстве, рядом он положил мраморный шарик.

Марта разжала ладонь и золотой ключик блеснул в свете лампы, словно слеза. Она положила его рядом с рисунком, а следом старый блокнот. Амая внимательно посмотрела на принесённые вещи, но не прокомментировала их, а попросила сесть Ренато и Марту на пол, лицом друг к другу. Когда они уселись, скрестив ноги, она взяла миску с водой и обошла их по кругу, плеская воду на глину и воск.

— Тишина, которую вы принесли — это и есть материал. Ревность, страх, вожделение, любовь… — всё это шум, всё лишнее. Сейчас вы будете молчать, а я буду смотреть, и когда я увижу ваше настоящее лицо под шумом, мы начнём.

Она села напротив, за лампу, так чтобы её собственное лицо скрылось в тени, и только глаза светились из мрака. Минуты тянулись, нарушаемые лишь треском фитиля и собственным шумом в ушах. Ренато чувствовал, как на поверхность всплывают образы: Нелли, его восторг от первого признания в своих чувствах, потом невысказанные обиды. Затем образ Нелли сменился на лицо Лины, потом Альбины, за ней Виты, Лоры… Он ловил себя на том, что пытается отогнать их, создать искусственную пустоту.

— Не гоните мысли, — тихо сказала Амая, словно видя Ренато насквозь. — Пусть приходят и уходят, как облака. Вы же не цепляетесь за облака?

Марта сидела с закрытыми глазами, её лицо было расслабленным, но пальцы судорожно сжимали край платья. В её тишине была напряжённая работа, она не отгоняла мысли, а пропускала их через себя, как сквозь сито. Всплыло лицо Игната, холодное и довольное, затем тепло руки Ренато, запах вина на его губах, чувство вины и ослепительная ясность момента, когда она сняла с себя цепочку.

Амая продолжала наблюдала, чувствуя как время потеряло для них смысл и была довольна всем, что происходит. Наконец она поднялась, взяв в руку нож с коротким широким лезвием.

— Теперь, — сказала она, и её голос приобрёл металлический оттенок. — Мы начнём с тебя, — её взгляд упал на Ренато. — Твоё лицо скрыто за желанием быть великим художником. Сними это, — она протянула ему нож рукоятью вперёд. — Разрежь эту глину, покажи, что скрывает твой страх оказаться обычным.

Ренато послушно взял нож, лезвие было холодным и невероятно тяжёлым. Он посмотрел на бесформенный ком глины, потом на рисунок матери, лежащий рядом. Впервые за долгие годы он понял, что боится не осквернить память. Он боится оказаться недостойным её тихой и скромной улыбки своим неидеальным, человеческим искусством. Он вонзил лезвие в глину, и это был не творческий жест, а акт отчаяния и освобождения. Клинок вошёл с глухим, влажным звуком. Ренато замер, глядя на грубую щель, рассекшую гладкую поверхность. Внутри не было ничего, кроме той же влажной, тёмной массы.

— Стремление к идеалу всегда кричит громче всего, — прозвучал из темноты голос Амаи. — Но оно лишь дымовая завеса. Режь глубже! Ты же боишься не банальности, ты боишься, что твой дар никогда не сможет передать всю сложность, которую ты видишь. Что твоё «совершенное» искусство окажется лишь красивой обёрткой для пустоты.

Ренато сжал рукоять ножа так что побелели костяшки пальцев. Он провёл ещё одну линию, затем ещё. Это не было искусством, это было вскрытием. Из грубых разрезов, как из раны, начало проступать что-то иное по ощущениям: острая грань одиночества творца, запертого в башне из отполированного мрамора своего безупречного вкуса. И круглая пустота, которую не заполнить ни одной, даже самой виртуозной, техникой.

— А твоё лицо, — голос Амаи смягчился, стал почти шёпотом, когда она обратилась к Марте. — Скрыто за самой удобной маской — маской той, кому всё позволено. Свобода, которую ты носишь как украшение, пахнет клеткой. Возьми воск и сними это.

Марта потянулась к куску тёплого, податливого воска. Под пальцами он был живым, пластичным.

— Он помнит каждое прикосновение, — сказала Амая. — Просто сожми, покажи боль, которую ты прячешь под шёлком своей независимости. Боль от того, что твою душу называют «талисманом», а твою силу считают просто удачей для другого.

Марта сомкнула пальцы, воск тут же поддался, пополз между ними. В висках застучало, внезапно и ярко, как вспышка, перед ней возникло снисходительное выражение лица Игнато. Он стоял на вернисаже кукол, который недавно организовывала Марта, и его голос, спокойный и уверенный, резал глубже любой критики: «Твои куколки — такое милое хобби, дорогая. Отличный проект для имиджа галереи». И её собственная улыбка в ответ: вежливая, дипломатичная, за которой скрывалась ярость бывшего международного корреспондента, чьё слово когда-то влияло на умы, а теперь стало «милым хобби». Она сжала воск с такой силой, что ногти впились в ладони, из комка поползли тонкие, похожие на порванные нервы, нити.

— Хорошо, — выдохнула Амая, и в её голосе прозвучало понимание. — Теперь вы оба видите материал. Глина — это твоя подавленная ярость, — она кивнула в сторону Ренато. — Ярость художника, который видит бездну между идеалом в своей голове и тем, что способны создать его руки. Ярость от того, что твой дар становится не мостом к миру, а стеной, которая отгораживает тебя от настоящей жизни. А воск, — она взглянула на Марту. — Это твоя непрожитая боль. Боль от одиночества в центре всеобщего внимания, когда тебя ценят не за тебя, а за удачу, что ты приносишь. Оставьте это здесь, вместе со страхом, что кто-то увидит вас именно