После развода. Ненужная любовь - Катя Истомина Страница 12

Она права. Я не с ней. Я в прошлом. В том просторном, светлом доме, где всегда пахло свежей выпечкой и чистотой, где было тихо и спокойно. Где не нужно было постоянно что-то доказывать, что-то решать, скандалить, где можно было просто молчать, сидя рядышком на диване, и это молчание было наполненным не пустотой, а пониманием.

С Надей тишина была мирной, целительной. А здесь, в этой шикарной, но бездушной квартире, тишина лишь короткая, зыбкая передышка, предвестник новой бури, нового скандала.

— Я устал, Зарина, — и это чистая правда. Я устал от всего этого. — У меня много работы. Новый, очень сложный проект на носу.

— А я? Я и наш сын? Мы что, не часть твоей жизни? Я тоже устала! Устала от твоего вечного равнодушия, от твоих пустых взглядов! Я одна тут все тащу на себе! Пошел ты!

Она резко разворачивается и, громко, демонстративно топая, уходит в спальню, к ребенку. Дверь захлопывается с таким грохотом, что вздрагивают стекла в серванте.

И наступает та самая, вымоленная тишина. Но она не приносит ни капли облегчения.

Я откидываюсь на спинку кресла, запрокидываю голову и закрываю глаза. Да, тишина. Но не та. Совсем не та.

Глава 11

Надя

Не могу поверить, что уже три года прошло.

Иногда мне кажется, что это не три года, а три разных жизни были прожиты.

Первая та, что осталась там, в большом городе, за высоким забором, с человеком, которого я думала, что знаю. Вторая серая моего жизненного сериала, липкая, как паутина, полная страха, неопределенности и унизительных шепотов за спиной: «разведенка с прицепом», «троих от разных, поди». И третья сейчас. Все так же трудно, все так же не хватает денег до зарплаты, но уже есть своя маленькая квартира, купленная на его же, кстати, деньги, и трое детей, которые смотрят на меня как на центр вселенной.

Матвей, мой поздний, неожиданный мальчик. Его смех, вот что возвращает меня к реальности, когда кажется, что все рушится.

Но даже его смех не может заглушить косые взгляды соседей, замечания педиатра «ой, а папа не может отпроситься с работы?» и прочие шепотки этого провинциального городка, где все друг друга знают и смакуют чужие неудачи.

Да, я научилась держать лицо, стискивать зубы, расправлять плечи и делать вид, что мне плевать. Но внутри все кипит. Я не просила милостыни. Я встаю в пять утра, чтобы все успеть. Я работаю. Почему меня судят?

Я работаю в местном Доме творчества. Место, надо сказать, удивительное. Старинное здание с высокими потолками, лепниной, которое помнит еще послевоенные балы.

Здесь пахнет старым деревом, красками и детством, но также бедностью и разрухой. Штукатурка осыпается, окна кое-где забиты фанерой, а бюджет на материалы смехотворный. И, кажется, его агония подходит к концу.

Уже месяц ходят упорные слухи, что Дом творчества собираются закрыть. То ли реконструировать под очередной торговый центр или фитнес-клуб, то ли и вовсе снести, освободив место для очередной безликой новостройки.

Неделю назад пришло официальное письмо за подписью какого-то важного чина из областной администрации: «ожидается визит комиссии для принятия окончательного решения по дальнейшей судьбе учреждения».

И с тех пор у нас тут начался ад. Все метут, моют, скребут, пытаясь придать ветхому интерьеру вид если не процветания, то хотя бы приличной бедности. Красят то, что еще можно покрасить, занавешивают тряпками то, что уже не спасти.

Директор, Анна Викторовна, женщина на пенсии, которая держится здесь только из любви к детям и искусству, совсем сдала. Белая как снег, бегает с кипой бумаг, пытаясь составить «программу представления», концерт силами наших же немногочисленных кружков.

Мы все, педагоги, тоже втянуты в эту вакханалию. От нас требуют показать «лицо учреждения», доказать его нужность, востребованность, уникальность. Словно детские рисунки и песни могут перевесить миллионы потенциальной прибыли от очередного бизнес-центра.

И вот сегодня тот самый день Х. Комиссия должна приехать с утра. Я отвечаю за актовый зал — сердце Дома творчества. Нужно проверить все до мелочей: работает ли допотопная звуковая аппаратура, не мигают ли лампы на самодельной сцене, чисто ли в зале, вымыты ли до блеска старые бархатные кресла, в которых тонет любая попка.

Декорации к нашему отчаянному концерту уже установлены, дети под моим руководством рисовали плакаты с солнцем, радугой и надписью «Сохраним нашу культуру!». Символ надежды, которая тает с каждым часом, как апрельский снег.

Я отхожу подальше, к самым задним рядам кресел, чтобы оценить, как все смотрится издалека. Прищуриваюсь, пытаясь представить взгляд со стороны строгого, равнодушного проверяющего из области. Вид, честно говоря, удручающий.

Бедно, старомодно, безнадежно. Отступаю еще на шаг назад, пытаясь найти ракурс, с которого все будет выглядеть хоть немного презентабельно. Еще шаг…

И вдруг натыкаюсь на кого-то и взвизгиваю от неожиданности, теряя равновесие, и резко оборачиваюсь, бормоча извинения.

— Простите, пожалуйста, я не заметила, я не…

Слова застревают комом в горле.

Передо мной стоит он.

Тот, кого я не ожидала увидеть.

Ни за чт.

Никогда.

Тот, с кем я навсегда давно попрощалась.

Самир.

Он смотрит на меня своими пронзительными, холодными, до боли знакомыми глазами. Время над ним, кажется, не властно. Тот же идеальный пробор, те же дорогие часы на запястье, тот же уверенный, слегка надменный взгляд.

Он лишь стал еще солиднее, еще недоступнее.

И он стоит здесь, в нашем обшарпанном, пропахшем нафталином актовом зале, сошедший с обложки журнала. И от этого нелепого, сюрреалистичного контраста у меня кружится голова и подкашиваются ноги.

Мы молчим несколько секунд, которые растягиваются в вечность. Я чувствую, как по щекам разливается предательский жар, а ладони становятся ледяными и влажными.

Что черт возьми он здесь делает?

Как он вообще сюда попал?

Это сон?

Галлюцинация?

— Надя.

Всего одно слово, но оно переворачивает все внутри меня.

— Самир, — выдыхаю, голос звучит хрипло, неуверенно. — Что… что ты здесь делаешь? Ты как здесь оказался?

Он отвечает не сразу. Его взгляд, тяжелый и оценивающий, медленно скользит по залу, по потертым бархатным креслам с просевшими пружинами, по самодельным, кривоватым декорациям, по моему лицу, на котором, я уверена, написано полное, абсолютное смятение.

Он изучает обстановку, как хищник, высматривающий слабость жертвы.

— Я мог бы задать тебе тот же вопрос, — говорит, наконец, скрестив руки на груди. В его голосе проскальзывает легкое, едва уловимое, но от того не