Коллекционер бабочек в животе. Часть третья - Тианна Ридак Страница 13

— Здесь слишком много немых свидетелей, — произнесла она, и её слова прозвучали как объяснение и приглашение одновременно. — Лес помнит каждый наш шаг. Пойдём в дом, — Амая перешла на «ты» и это было несказанное доверие. — Слова, произнесённые под крышей, имеют другой вес, — добавила она и провела его в небольшую кухню, с массивным столом из тёмного дерева и пёстрой скатертью. На полках ровными рядами стояли глиняные горшочки с пучками душицы и зверобоя, а на подоконнике грелась на последнем солнце стеклянная банка с мёдом, в котором плавали золотистые соты.

— Сядь, — указала Амая на лавку у стола. — Я приготовлю чай из иван-да-марья, собранной на опушке, когда роса ещё не обсохла.

И тут Ренато с внезапной досадой вспомнил. Он так торопился, так был поглощён своим любопытством и новыми впечатлениями, что забыл в машине самый главный груз — тяжёлые, пахнущие сытным теплом продукты, заготовленные для Амаи. Сейчас он стоял с пустыми руками, если не считать фотоаппарата через плечо и свёртка с масками под мышкой. Получалось, что он приехал брать, а не дарить. Эта мысль заставила его почувствовать себя учеником, явившимся на урок неподготовленным.

Амая между тем поставила на стол две простые глиняные кружки, и воздух наполнился терпким, чуть горьковатым ароматом трав. Казалось, она читала его смущение, но не подавала вида, давая ему время собраться с мыслями, и лишь спустя минуту заговорила:

— Ты приехал не с пустыми руками, — её голос прозвучал мягко, нарушая его молчаливое самоедство. Она медленно повернула кружку ручкой к Ренато, когда он всё же присел, и душистый пар потянулся к нему пряной струйкой. — Ты привёз свои вопросы, и это дороже любой муки.

Ренато взял кружку, согревая ладони о шершавую глину. Тепло проникло в пальцы, успокаивая внезапную нервозность.

— Я хотел поблагодарить тебя, и да… ты права, у меня осталось много вопросов, и ещё, — он кивнул в сторону фотоаппарата и масок, которые положил на край стола. — Я хотел сделать фото.

— Нет, фотографии делать не надо. Они забирают часть света, часть момента, часть души, и ты это знаешь, — Амая отпила чаю, её взгляд был пристальным, но не тяжёлым. Ренато почувствовал, как под этим взглядом его привычные мысли начали перестраиваться, словно находили своё истинное место. — Так что не даёт тебе покоя? Камень?

— Всё, — признался он. — Камень, твоя сумка из кокона, твоё имя, та женщина… — он сделал паузу, подбирая слова на русском. — Я чувствую, как всё это связано в один узел, но не вижу нитки.

— Ты хотел сказать — нити, — Амая слегка улыбнулась, отставила свою кружку в сторону. В её движении была та же точность, что и в работе с резцом. — Хорошо, тогда начнём сначала с камня. Почему ты его выбрал?

— Он был… честным, — Ренато задумался, ища слова, и они невольно потекли на его родном языке. — Sì, era liscio, ma non lavorato da mani umane. Pesante… Silenzioso. Aveva in sé una storia compiuta. Ho pensato… se devo portare qualcosa a te, deve essere qualcosa di autentico (с итал. — Да, он был… честным. Гладкий, но не обработанный рукой человека. Тяжёлый. Молчаливый. В нём была своя законченная история. Я подумал… если уж приносить что-то тебе, то нечто настоящее), — Ренато наконец спохватился, заметив лёгкое недоумение во взгляде Амаи, и смущённо улыбнулся. — Прости, я забыл… — и он начал заново, стараясь находить правильные слова, закончив фразой: «Если нести что-то тебе, то только настоящее».

— Настоящее, — повторила Амая, и это слово прозвучало как высшая оценка. — Ты понял главное. Камень — это фундамент. Неподвижный центр, без него любая форма рассыпается в пыль. Ты выбрал его, потому что и в себе ищешь этот центр, — продолжила она, и её слова легли прямо на душу Ренато, касаясь той самой пустоты, что тревожила его все эти дни. — Ты отшлифовал своё мастерство до блеска, но почувствовал, что за блеском скрывается пустота. Камень напомнил тебе о простой, грубой правде. О правде, которая просто есть.

— А сумка? — не удержался он. — Почему из кокона…?

— Attacus atlas, — произнесла Амая латинское название бабочки. — Подожди, — она вышла в соседнюю комнату, и через мгновение вернулась, неся в руках ту самую сумку, сплетённую из волокнистого шёлка кокона. В полумраке кухни материал отливал приглушённым золотом, словно храня в себе память о тёплых краях. Амая бережно положила сумку на стол между ними. Из её полуоткрытого края виднелась светло-бежевая стружка. — Это одна из самых больших бабочек в мире, — голос Амаи приобрёл мечтательные, почти нежные ноты. — Но живёт она всего несколько дней. У неё даже нет рта. Вся её короткая жизнь — это только полёт, только красота. Её единственная цель — найти партнёра и дать начало новой жизни, — Амая ловким движением пальцев подхватила выпавшую стружку и, свернув её в ладони, словно семя, бережно вернула обратно. — Этот кокон… мне прислали издалека. От человека, который понимает суть превращения. Гусеница плетёт кокон, чтобы умереть в одной форме и родиться в другой. Я использую его, чтобы собирать то, что вы сбрасываете: ваши страхи, маски, боль. И повторю, что это не мусор, это удобрение для новой жизни, — она мягко встряхнула сумку, и стружки внутри ответили ей тихим шелестом, похожим на шёпот. — Мы все как эта бабочка, Ренато. Носим в себе потенциал для полёта, но годами прячем его в коконе. А это… это всё, что вам мешало лететь. Ваши сброшенные покровы, поэтому я называю эту сумку «Exuviae Animum», что означает «Сброшенные одежды душ».

— А твоё имя… — продолжал удовлетворять своё любопытство Ренато, чувствуя, как все нити сплетаются в один узел.

— Амая на японском значит «ночной дождь».

— Поэтому ты сказала, что за дождь плату не берут. Это не просто совпадение, да?

Амая улыбнулась, и в её глазах вспыхнули золотистые искорки, словно в них отразилось пламя свечи.

— Всё в этом мире связано, Ренато. Дождь — это дар. Он приходит, когда земля готова его принять. Он очищает, поит, смывает пыль с листьев, чтобы зелень заиграла ярче. Можно ли требовать плату за то, что дано не тобой? За сам воздух, за луч солнца, за тишину? — она обвела ладонью пространство вокруг, будто заключая в него и лес за окном, и их