Коллекционер бабочек в животе. Часть третья - Тианна Ридак Страница 14

В её словах не было ни мистики, ни пафоса — лишь простая, ясная правда, которую Ренато почувствовал каждой клеткой своего существа.

— А женщину зовут Полина, — долетели до него слова Амаи, сквозь его собственные мысли. Он не сразу понял, о какой женщине речь, но потом вспомнил, что сам спросил про странную незнакомку. — Я ничего тебе не скажу, кроме того, что вы ещё встретитесь, — сказала Амая, и встала, намекая на то, что разговор окончен, но через несколько секунд всё же добавила, словно читая его мысли. — Фотографировать маски, всё равно что пытаться поймать тень. Ты унёс их суть в тот день, когда резал дерево. Всё остальное просто форма.

Ренато молча кивнул. Затем, вспомнив что-то важное, резко поднялся.

— Подожди минутку! — он вышел во двор и направился к машине. Через мгновение вернулся, неся в руках тяжёлые пакеты с продуктами, те самые, что приготовил для неё: крупы, мука, картофель, сыр. — Это не плата, — тихо сказал он, оставляя пакеты у двери. — Это чтобы в доме пахло хлебом.

Амая смотрела на него, и в её глазах мелькнуло что-то тёплое, почти неуловимое.

— Спасибо, — сказала она. — Теперь у меня будет повод испечь пирог. А ты… — она протянула ему свёрток с масками. — Забери их. Научись жить с ними, не превращая в экспонаты.

Она проводила его до калитки. Когда он уже садился в машину, её голос донёсся снова:

— Ренато, когда будешь готов, то приходи без масок. Просто с пустыми руками.

Он кивнул, не в силах найти слова. По дороге в город смотрел на свёрток на пассажирском сиденье и думал, что правильные подарки — это те, что позволяют продолжать разговор, даже когда все слова уже сказаны.

…Приехав домой, он поднялся сразу в мастерскую. Вдохнув привычный запах масляных красок, скипидара и застывшего времени, Реното развернул свёрток. Две маски — его «Расколотый кокон» и «Озеро в час рассвета» Марты, он снова повесил на стену напротив мольберта, но на этот раз их присутствие ощущалось иначе. Они не требовали ответа, не давили своей загадочностью. Они просто были, как часть нового ландшафта его жизни, молчаливые и принятые.

Спустившись на кухню с намерением приготовить ужин, Ренато, открыв холодильник, обнаружил лишь зияющую пустоту. На полках томились: одинокий пакет молока, заветренный кусок сыра, немного каперсов в огромной банке и увядший пучок петрушки. Он развёл руками — день прошел в философских размышлениях, а о быте он напрочь позабыл. Открыв хлебницу, Ренато нашел половину черствой чиабатты, чья корочка напоминала высохшую землю. И тут его взгляд упал на подоконник: два томата, слегка сморщенных, но еще хранящих в себе сладость последнего солнца; красная луковица с проросшими корешками; почти пустой флакон оливкового масла и остатки бальзамического крема.

Идея родилась мгновенно — он решил, что приготовит панцанеллу. Блюдо-преображение, рожденное из ничего, из отходов, из упрямства тосканских крестьян, не желавших выбрасывать даже чёрствый хлеб. Взяв тяжелый, с натертой деревянной ручкой, нож Ренато разрезал помидоры на крупные, неровные дольки, посыпал их крупной солью — кристаллы, как алмазы, заставили мякоть тут же выпустить рубиновые ручейки. Красный лук он нарезал тончайшими полукольцами, которые хрустели под ножом с обещанием острой сладости. Горсть каперсов, похожих на высохшие слезы, упала в миску, чтобы взорваться позже солёными искрами. Чёрствую чиабатту Ренато просто ломал руками с сухим, удовлетворяющим хрустом. Крупные, неровные куски, полные характера и текстуры сбрызнул последним оливковым маслом, пахнущим травой и горьким перцем, и отправил на сухую раскалённую сковороду. Через несколько минут хлеб преобразился: золотистый, с поджаристыми краями, хрустящий снаружи и всё ещё упругий внутри.

И именно в тот момент, когда Ренато встряхивал сковороду, заставляя хлебные кусочки переворачиваться в облаке ароматного пара, в тишине кухни прозвучал мягкий сигнал телефона. На экране всплыло напоминание: «19 сентября — день рождения Нелли. Осталось 14 дней».

Ренато умышленно выставлял это напоминание за две недели, потому что подарок для Нелли всегда требовал времени, размышлений, особого настроения. Но сейчас он смотрел на надпись, и имя Нелли звучало в его сознании как далёкое эхо. За эти месяцы, проведённые с Мартой, за встречами с Амаей, и за работой над маской, он на какое-то время забыл о существовании Нелли. Нет, он не вычеркнул её из памяти, он просто отпустил, и теперь её образ казался призрачным, почти нереальным. Будет ли он поздравлять её в этом году? Ренато не знал. Он выдохнул и, отложив телефон в сторону, взял сковородку и высыпал горячие хлебные кусочки в миску с томатами и луком, и залил остатками бальзамического крема, как густой, тёмной, сладко-кислой рекой. Перемешал пальцами, чувствуя, как шершавый хлеб начинает жадно впитывать томатный сок и масло, становясь одновременно и мягким, и упругим. Сверху бросил щепотку чёрного перца крупного помола и оставил салат на пятнадцать минут: ровно на столько, чтобы хлеб пропитался, но не размяк в кашу.

Превращение свершилось — панцанелла, в простой керамической миске, выглядела шедевром смирения: хрустящее и мягкое, кислое и сладкое, острое и ароматное. Каждый кусочек рассказывал историю второго рождения. Ренато ел сидя у окна, глядя на зажигающиеся огни города, и думал, что, возможно, и душа способна на такое же преображение. Нужно лишь взять всё, что осталось — чёрствость, горечь, увядшие чувства и, соединив это с каплей терпения и щепоткой времени, приготовить нечто новое. Возможно, даже более глубокое и насыщенное, чем то, что было прежде.

После ужина он поднялся в мастерскую. Маски на стене встречали его спокойным, почти живым присутствием. Теперь мысль о предстоящем дне рождения Нелли вызывала лишь легкую грусть. Ренато подошёл к мольберту, где стоял незаконченный пейзаж — осенний лес в багряных тонах, взял палитру, но тут же отложил в сторону и начал раскладывать старые эскизы. Среди них он нашёл набросок портрета Нелли, сделанный год назад, её улыбка, запечатлённая тогда, теперь казалась чужой. Ренато аккуратно положил эскиз в папку. Возможно, он всё же поздравит Нелли. Но уже не как человек, надеющийся на возрождение чувств, а как художник, благодарный за вдохновение, которое она когда-то дарила.

Вечер плавно перетекал в ночь, словно акварельная заливка на мокрой бумаге: без резких