Коллекционер бабочек в животе. Часть третья - Тианна Ридак Страница 18

все трещины времени, саму душу холста. Она знала: он не ловелас, он — коллекционер. Коллекционер впечатлений, дрожащих крыльев, ароматов души… Женщины в его жизни были не соперницами, а редкими экземплярами для его галереи впечатлений, его коллекции совершенных моментов. Каждая приносила свой узор, свой оттенок, свою мелодию, которую его душа, как камертон, жадно улавливала и превращала в цвет, в линию, в свет на холсте. И Марта… Марта была не экспонатом в его коллекции, она была её хранителем. Тем, кто знал, как правильно выставить свет, чтобы подчеркнуть красоту бабочки, и как уберечь её хрупкие крылья от грубого прикосновения. Она была тем чистым светом, на котором его «экземпляры» смотрелись особенно выигрышно. Тем чистым холстом, который оттенял буйство его красок. Ревновать? Это значило бы уподобиться посетителю музея, который требует убрать с глаз все картины, кроме одной — глупо и бессмысленно. Её миссия была выше. Марта курировала весь музей души Ренато, зная, что именно она — та единственная, кто держит в руках ключи от всех залов. И пока его внутренняя коллекция пополнялась шедеврами, её собственная ценность — ценность хранителя, критика и вдохновительницы — только росла. Её сила была в том, чтобы быть незаменимой. Не самой яркой бабочкой, а тем самым воздухом, в котором все они могли летать.

…Неделя стёрла границы между днём и ночью, оставив лишь ритм: скрип угля по бумаге, шелест переворачиваемых страниц альбома и тяжёлый запах скипидара, повисший в воздухе неподвижным маревом. Ренато отключил и закрыл всё, что могло связать его с внешним миром. Телефон лежал в ящике старинного стола, дверь была заперта не только на ключ, но и на глухую, почти детскую уверенность, что весь мир может подождать. Он был вне зоны доступа даже для Марты, и эта добровольная изоляция была для него священнодействием, необходимым для того, чтобы услышать тихий голос нового образа, засевшего в сознании.

На больших листах ватмана, пришпиленных к стенам, множились наброски — где-то лица, где-то фигуры, как зримые сгустки энергии. Он пытался поймать ощущение, тот самый шлейф, что обжёг ему сознание и у дома Амаи, и в галерее у Марты. Шлейф, в котором сплелись бархат ириса, дымная горечь бобов тонка и пылающий ветер африканских плоскогорий. Ренато пытался нарисовать запах Полины. Маски на стене молчаливо наблюдали. Его собственная, «Расколотый кокон», казалось, хранила ту самую трещину, в которую и провалилось теперь его сознание.

Именно в этом хаосе, среди испещрённых углём листов, он, отыскивая чистый карандаш, потянулся к забытому ящику, и наткнулся на нераспакованную посылку. Небольшая, но увесистая картонная коробка с итальянским штемпелем, пришла ещё в первых числах календарной весны, когда его жизнь стремительно меняла курс, уводя от этой квартиры к Марте и её коттеджу. Ренато сделал заказ, в порыве ностальгической щедрости, и забыл, как забывают о письме, написанном в минуту слабости. Внутри коробки, укутанный в мягкую бумагу, лежал флакон Aceto Balsamico Tradizionale di Modena Еxtravecchio двадцатипятилетней выдержки. Всего сто миллилитров благородного итальянского уксуса. Этого хватило бы на несколько лет, если добавлять по капле, как полагается, на выдержанный пармезан или спелую клубнику. Этот уксус был не просто продуктом, это была история. Густой, почти чёрный сироп, рождённый из уваренного виноградного муста, годы проведший в каскаде деревянных бочек — дуб, каштан, вишня, — чтобы вобрать в себя их души, терпкость времени и концентрированную сладость лета. Он был похож на саму память: сложный, насыщенный, с горьковатым финалом, который является единственным доказательством подлинности. И именно в этот момент, держа в руках забытый флакон с выдержанным временем, Ренато услышал настойчивый звонок в дверь, но он никого не ждал, и не спешил идти открывать. Он потянулся к телефону в соседнем ящике. Экран, оживший после недели молчания, ослепил его десятком пропущенных вызовов и сообщением, которое не могло ждать. Всего три слова, прозвучавшие громче любого набата: «День рождения Нелли».

Судьба, казалось, соединила всё в одной точке: его творческий ступор, забытый подарок из прошлой жизни и неумолимый календарь. Сегодня совесть, этот последний и самый строгий судья, властно выдернула его из транса. Ренато задернул шторы, скрыв от света незавершённые погони за призраком, принял душ, смывая с себя плёнку отчуждённости, выпил кофе, собрался и через несколько часов, с картонной коробкой в руке, ехал в ресторан «Sofrito». Он вёл себя как человек, выполняющий долг, не подозревая, что везёт с собой не просто уксус, а символ их собственной с Нелли истории: выдержанной, насыщенной, с горьковатым послевкусием правды, без которой не бывает подлинной сладости.

Припарковавшись в переулке за «Sofrito», он заглушил двигатель и несколько минут сидел в тишине, сжимая картонную коробку с подарком, и глядя на знакомый фасад здания.

…Дверь ресторана отворилась с тихим звонком, впуская его внутрь. Тёплый воздух, пропитанный ароматами трюфеля, орегано и старого добротного паркета, ударил в лицо, заставив на мгновение закрыть глаза. Ренато сделал шаг вперёд, и его взгляд, привыкший выхватывать детали, сразу же нашёл знакомое лицо, но это была не Нелли. Да, он приехал к Нелли, а встретил Полину. Она сидела у дальнего стола, поглощённая беседой с пожилой дамой в платье цвета воронёной стали. Осанка, жест, холодноватая уверенность, всё в этой даме кричало о деньгах и власти, не требующей доказательств. Но Ренато видел лишь Полину, чей образ он неделю пытался извлечь из себя на бумагу. И вот она здесь, в десяти шагах, живая и недосягаемая.

В этот момент из-за угла, ведущего в кухню, появилась Нелли. В её руках был небольшой серебряный поднос с двумя стопками прозрачного лимончелло — личный жест для самых важных гостей. Увидев Ренато, она замерла, и её улыбка на мгновение дрогнула, став настоящей: тёплой, растерянной, родной. Но прежде чем она успела сделать шаг к нему, её взгляд скользнул к столику Полины, и всё её существо застыло в безмолвном, почтительном внимании. Она плавно направилась туда, поставила поднос и тихо, но чётко произнесла:

— Мадам Вальте́р, прошу вас, угощайтесь — это для вас и вашей знакомой. Надеюсь, вы остались довольны обедом.

Затем Нелли так же плавно развернулась и, наконец, подошла к Ренато. В её глазах светилась лёгкая укоризна и неподдельная нежность.

— Ты пришёл, и даже с подарком, — выдохнула она, принимая из его рук коробку. Её пальцы на мгновение коснулись его ладони. — Хочешь кофе или чего-нибудь покрепче? — она кивнула в сторону своего столика в противоположном углу зала. — Или тебе нужно туда? — едва заметное движение глазами в сторону Полины выдавало её понимание. Она