Тихони - Пенелопа Дуглас Страница 18

Он просто пытается меня поддержать. Но вся моя семья заставляет меня нервничать.

Мои братья заходят только чтобы проверить, все ли в порядке, чтобы убедиться, что никто меня не достает, и узнать, подвезут ли меня домой. А их жены боятся заказывать торты на день рождения, думая, что пользуются своим родством, чтобы получить заказ в последнюю минуту. Неужели они не понимают? Я хочу, чтобы они все полагались на меня. Чтобы я угощала их кофе, тортом или пончиками. Приятно, когда в тебе нуждаются и относятся к тебе как к взрослому, у которого есть что предложить.

Единственные члены семьи, с которых мне, пожалуй, хотелось бы брать плату за их угощения, – это мои племянники и племянницы. Они берут еду, потому что думают, что у меня кишка тонка их остановить. Это другое.

Однако сегодня я постоянно борюсь с желанием выйти из кухни и вернуться в зал. Время от времени я слышу мужской голос, и у меня учащается пульс, или же я не могу удержаться и выглядываю в окно в надежде, что мимо пройдет Лукас.

Было трудно сосредоточиться.

Где он сейчас? Что делает?

Но он не появлялся. По крайней мере, насколько мне известно.

Было странно оказаться с ним наедине этим утром. Я боялась, что он заметит, как я краснею, или что я едва могу дышать каждый раз, когда он на меня смотрит. Какой я ему показалась? Я все прокручиваю в голове свои слова, думая о том, что нужно было сказать иначе.

Девушка, Коди, молча работает, загружая одну за другой тарелки с грязной посудой, наводя порядок на полках и обходя все вокруг с веником и совком. Она даже пополняет запасы салфеток, сама находя их в кладовой, и пододвигает стулья, когда видит их не на своем месте. Я не слышала, чтобы она сказала больше одного слова, но знаю, что она может. Одна девушка откинулась на стуле к настенному зеркалу, и не знаю, что Коди ей сказала, но та остановилась и поставила стул на все четыре ножки. Должно быть, в Уэстоне такое же суеверие. Мы здесь не прислоняемся к зеркалам.

Не знаю, почему. Что–то вроде того, что это дверные проемы или какая–то другая сверхъестественная чепуха. Хоук знает. Он изучает все городские легенды. Есть еще одна, общая для Уэстона и Шелбурн–Фоллз. Плата за проезд. Нужно бросить монетку – подношение – через мост между нашими городами. Я тоже не знаю, откуда пошла эта традиция.

Есть и другие, но меня они никогда не касались. Я откидывалась к зеркалам и переходила мосты без платы, и, может, за мной там и сям следовала машина с выключенными фарами… Просто приятно думать, что это не правда.

Ну, может, и не приятно.

Утешительно. Нам нужны наши традиции. Они дают надежду на то, что в мире еще остались тайны.

Но ее нет. Поэтому у нас есть книги. И фильмы, и театр, и видеоигры, чтобы сбежать. Многие люди в наших двух городах любят такие отвлечения.

Как гонки. Они катаются по кругу, и никуда не доезжают. В чем смысл? Я просто хочу двигаться вперед.

Запах пиццы наполняет магазин, и я открываю входную дверь, чтобы впустить свежий воздух. Забирая еще два пустых подноса с витрины, я снова бросаю взгляд на зеркало, улыбаясь при мысли о том, чтобы как–нибудь ночью испытать судьбу и посмотреть, как долго я смогу откидываться, пока не испугаюсь и не убегу. Может, я немного и верю в это.

Проходя через дверь на кухню, я слышу звон посуды и оборачиваюсь. Мама стоит у раковины в одном из моих фартуков.

– Мам, что ты делаешь? – Я бросаю пустые подносы на рабочий стол.

Мама стоит, опустив руки в воду для мытья посуды, потому что считает, что так быстрее, чем мыть в посудомоечной машине, и так тратится меньше воды. Но это не так. Я знаю, что делаю.

– А как еще я смогу тебя увидеть? – она смотрит на меня, берет шланг от смесителя и моет одну тарелку за другой. – Ты приходишь домой после ужина – иногда даже после того, как я ложусь спать, – а потом уходишь до того, как я просыпаюсь.

Я подхожу к ней и закрываю кран. Заправляю прядь ее темно–каштановых волос в заколку, которой она собрала остальные.

– Я войду в ритм. – Протягиваю ей сухое полотенце для рук. – Дела пойдут на спад.

– Когда? – огрызается она. – В январе?

Я замолкаю и тут же вижу, как она вздрагивает. Она знает, что последнее, что может помочь, – это намек на то, что я ее разочаровала. Я просто буду думать, что мне нужно работать еще усерднее.

Наконец, она улыбается, медленно моргая в знак извинения, и меня почти раздражает, как быстро она может переключаться. Но к тому времени, как она стала Кэтрин Карутерс, она уже знала, как управляться с моим отцом, тремя сыновьями–подростками и зависимостью. Я почти жалею, что у меня не было более неопытных родителей, но к моему появлению они уже знали все трюки. Они были дома каждый вечер к ужину и пекли блины по воскресеньям. И пока они забирали у меня телефон на ночь, чтобы заставить высыпаться, они делали вид, что не знают о планшете и ноутбуке.

Она берет тарелку и вытирает ее полотенцем.

– Ты жалуешься, что людям нравится моя пекарня? – спрашиваю я, но не жду ответа. – Я занята. Это хорошо.

Да, я занята больше, чем хотелось бы, и я бы с удовольствием нашла время на личную жизнь – и сон – но я справляюсь. Мы знали, что на это уйдет время.

– Это хорошо, – говорит она. – Я так тобой горжусь.

– Я могу справиться сама. – Я мягко забираю у нее полотенце, и сама вытираю посуду. – У меня есть персонал.

Она опускает взгляд, ее теплые глаза полны беспокойства и невысказанных слов. Вещей, из–за которых она до сих пор чувствует вину перед моим братом.

– Я знаю, что ты рядом, если ты мне понадобишься, – говорю я ей.

Это лучшее,