Коллекционер бабочек в животе. Часть третья - Тианна Ридак Страница 24

— Он всегда говорил, что время — единственная валюта, которая имеет значение, — мадам Вальтер провела пальцем по циферблату часов. В это самый момент у Марты зазвонил телефон. Закончив говорить, она тут же сообщила, что ей надо уехать, пообещав вернуться к вечеру. Час спустя зазвонил телефон у мадам Вальтер. Она попыталась перенести встречу по поводу помещения для будущей публичной «Библиотеки запахов ушедших эпох», но в итоге сдалась, и тоже уехала. Ренато и Полина остались одни, окруженные призраком Луи Вальтера. Полина взяла записную книжку и провела ладонью по коже переплета:

— Он пахнет решением и одиночеством, — спокойно сказала она, поднося к лицу страницы. — Старая кожа, чернильные орехи и… жасмин?

— Чернильные… орехи? — переспросил удивлённо Ренато, не отрывая взгляда от фотографии с яхтой.

— Да. Это наросты на дубовых листьях, — в её голосе вновь появился лёгкий акцент. — Насекомые откладывают в них яйца, а дерево отвечает ростом особой ткани — галлов. Их веками использовали для изготовления чернил.

Ренато молча достал телефон, запустил переводчик и покачал головой:

— Ничего не понимаю. Запах орехов… Come fai a sentire l'odore di… noci di galla su foglie di quercia in un vecchio taccuino? (с итал. — Как можно почувствовать запах… чернильных орешков на дубовых листьях в старой записной книжке?)

— Не орехов, — поправила Полина, наконец глянув на него. — Их дубильную кислоту. Танин смешивали с солями железа и получались чёрные, вечные чернила. Ваш Верлен и Бодлер писали именно ими. — Она поднесла страницу к его лицу. — Чувствуете? Металлическая терпкость, сухая горчинка. Это и есть запах литературы девятнадцатого века. Запах мыслей, которые пережили своих авторов.

Ренато слушал, слегка покачивая головой, и на его губах играла улыбка.

— Верлен, Бодлер… — произнёс он, растягивая слова. — Простите, Полина, но я итальянец. И чтобы вы меня хорошо понимали, я вам переведу, — он снова взял телефон и через минуту протянул его Полине. — Пожалуйста, читайте: «Для меня запах вечных чернил пахнет „настоящим мёдом времени“, как писал Унгаретти. Или той „солью сожжённых слов“, что остаётся на губах после Монтале. Разве не в их стихах этот самый аккорд: терпкость прошлого и металлический привкус утраты?»

— Значит вы понимаете меня и улавливаете суть работы, — прочитав ответила Полина. — Тогда нам будет проще найти общий язык, а то я и так, на удивление, слишком разговорчива сегодня.

— Понимаю, да. Но… — добавил Ренато, и снова взялся переводить свои мысли с итальянского. — Вот: «Когда я слышу „чернильные орехи“, я вспоминаю тёмные кабинеты в палаццо на Via dei Fossi. Там Габриеле д'Аннунцио сводил с ума своих возлюбленных письмами, написанными именно такими чернилами. Говорят, от тех страниц до сих пор веет горечью и страстью. Может, именно этот запах мы ищем — запах невысказанного?»

— Возможно, — сказала Полина. — Но тогда давайте найдём не только запах его чернил, но и запах его свободы, — она провела рукой над флаконом одеколона Луи Вальтера, не открывая его. — Этот одеколон… он пахнет не только бергамотом. Здесь есть нотка морской соли и ветра в волосах на скорости, как жажда дороги.

— La sete di strada… — Ренато взял фотографию яхты, вглядываясь в лицо молодого Луи и повторил на русском. — Жажда дороги. Какого она цвета? — спросил он, глядя на серебристо-серые переливы на холсте, где была «запечатлена» мадам Вальтер. — Я писал власть как холодный металл, а это…

— Жажда дороги — это цвет лунной дорожки на воде, — не задумываясь, ответила Полина. — Той самой, что видна с палубы яхты ночью, когда кажется, будто можно проехать по этому серебряному пути до самого края света, — она подошла к его мольберту и провела рукой над палитрой. — Запах путешествия. Дайте мне его, а вы найдёте цвет.

Ренато кивнул, и в его глазах вспыхнуло понимание запаха дороги и жажды путешествий, ведь это то, что каждый итальянец чувствует кожей весной, когда смотрит на трассу, уходящую за горизонт.

В мастерской снова воцарилась тишина, но теперь она была иной: созидательной, наполненной тем особенным взаимопониманием, которое рождается только между людьми, говорящими на одном языке искусства.

Ренато наблюдал, как Полина подносит к лицу очередной блоттер. Её ресницы трепетали, словно улавливая незримые вибрации, а губы чуть сдвинулись в сосредоточенной полуулыбке. Он хотел запомнить этот момент: как свет падает на её шею, очерчивая нежную линию от мочки уха до ключицы.

— Я думал, — сказал он, нарушая тишину. — Что запах нельзя удержать, что он приходит и уходит, как дыхание.

— Можно, поверьте мне, — Полина медленно опустила руку с бумажной полоской. Её взгляд встретился с его взглядом, и в глубине серо-золотых глаз мелькнуло что-то теплое, почти гипнотическое. — Можно, — повторила она. — Если найти правильный сосуд, — её пальцы невольно коснулись маленького флакона на серебряной цепочке. — Иногда капля аромата может хранить память дольше, чем фотография.

Расстояние между ними внезапно сократилось — не физически, а каким-то иным образом. Воздух наполнился не только запахами старой кожи и чернил, но и чем-то новым, трепетным, едва уловимым, похожим на аромат цветущего миндаля в первый весенний день.

Ренато сделал шаг вперед, все ещё держа в руке кисть с засохшей краской.

— А как пахнет момент, когда ты понимаешь, что встречаешь того, с кем не нужны слова? — спросил он, и его голос прозвучал приглушенно, почти интимно.

— У каждого — по-своему, но чаще всего, это смесь страха и предвкушения. Как первая нота грозы в летний день, — не отводя взгляд ответила Полина.

Они стояли, разделённые всего парой шагов, и в эти секунды мастерская стала тем самым сосудом, хранящим хрупкий, рождающийся между ними аромат понимания. Как парфюмер, Полина привыкла доверять нотам базы быстрее, чем словам. Сейчас она «принюхивалась» к этому новому чувству, изучала его стойкость. Её профессиональное чутьё уловило в Ренато что-то более глубокое, нежели вспышка интереса, как если бы за яркими верхними нотами цитруса и специй скрывался тёплый, бархатистый шлейф сандала и кожи, который обещает длиться часами. Она медленно перевела взгляд на холст, потом снова на него, и в этот раз её улыбка стала чуть менее осторожной, чуть более настоящей. Возможно, некоторым чувствам не нужен переводчик. Возможно, их нужно просто вдохнуть и позволить им остаться.

У Ренато зазвонил телефон и этот звук извне вывел обоих их плена смешанных чувств. Звонила Марта, её голос звучал ровно и деловито, но где-то на самой глубине, в лёгкой замедленности слов, угадывалось настороженное любопытство и немного ревности. Той тонкой, фоновой ревности, что возникает не к человеку, а к тайне, в которую тебя не посвятили. Марта до этого говорила с