Коллекционер бабочек в животе. Часть третья - Тианна Ридак Страница 23

— Теперь… ваше первое серьёзное предательство. Нет, оно не ваше, а по отношению к вам. То, что случился в саду, в пятнадцать лет.

Мадам Вальтер побледнела. Её пальцы сжались в кулак: «Как вы…»

— Запах мокрой земли после дождя, — продолжила Полина, не открывая глаз. — И тёмный, пряный шлейф увядающих роз. Вы ненавидите этот аккорд до сих пор, он становится резче, когда вы нервничаете.

Марта, стоявшая у стены, перевела дыхание. Она видела, как мадам Вальтер — женщину, перед которой, казалось, трепетали даже министры, — буквально разбирали на молекулы. Ренато же чувствовал себя свидетелем алхимического действа. Полина не задавала вопросов о любимых цветах или музыке. Она вытаскивала на свет тени, запахи которых десятилетиями хранились в закоулках памяти.

— Достаточно, — наконец сказала Полина, открывая глаза. Её взгляд был ясным и безжалостным. — Теперь я знаю палитру: горький миндаль ностальгии, пряная горечь предательства. И… да, холодный металл власти, — она повернулась к Ренато. — Интересное сочетание, не так ли? Теперь ваша очередь. Не пишите её лицо, пишите те три запаха, что я назвала, превратите их в цвет.

Ренато смотрел на мадам Вальтер и видел уже не светскую львицу, а сложную мозаику из воспоминаний и ран. Его рука потянулась к углю. Он не знал, как изобразить запах, но он видел линии и они были ломаные, как судьба, резкие, как аромат миндаля, и плавные, как шлейф увядающих роз. Мадам Вальтер медленно подняла глаза на него. В них не было ни гнева, ни возмущения, лишь усталое понимание:

— Вы действительно собираетесь написать это? — её голос дрогнул.

— Нет, — тихо ответил Ренато. — Я собираюсь написать вас, — и в тишине мастерской, под пристальными взглядами трёх женщин, он провёл первую линию — резкую, как удар, горькую, как миндаль, и больше не останавливался.

Это смело можно было назвать выдохом, протяженностью в несколько часов. Кисти сменяли друг друга, уголь ломался в пальцах, краски смешивались прямо на холсте в лихорадочном поиске нужного оттенка. Ренато работал в странной симфонии с Полиной. Та открыла свой кожаный чемоданчик-органайзер, где в строгом порядке размещались десятки флаконов из тёмного стекла. Её пальцы легко находили нужные запахи — «горький миндаль», «полынь», «воск увядающих роз»… Она капала по капле на бумажные блоттеры, встряхивала их, давая спирту испариться, и протягивала Ренато. Он закрывал глаза, вдыхая аромат, и его рука сама вела кисть, повинуясь внутреннему импульсу. Это был не портрет, а скорее карта души, нарисованная вслепую. Он мастерски переносил на холст то, что уже видел своим внутренним зрением, когда Полина называла запахи. И это было прямое знание, воплощенное в цвете и форме.

Когда за окном начали зажигаться вечерние огни, перед ними замерло нечто, что невозможно было назвать просто картиной. Это была сгущенная биография, написанная эмоциями, как абстракция, но наделённая трепетной, почти пугающей одушевлённостью. Из хаоса мазков проступала женская фигура. Левая часть полотна, написанная в тревожных охристых и горько-зелёных тонах, будто пульсировала старой болью и это была «пряная горечь предательства». В центре струились сложные переливы серебра и стального серого, холодные и неуязвимые как «металл власти». А справа, у самого края холста, теплился мягкий, пыльный розовато-бежевый отсвет — призрачная нежность «горького миндаля ностальгии». Но главным чудом было не это. Полина, стоя перед почти готовой работой, незаметно высвободила аромат-компаньон, созданный ею параллельно. И теперь, глядя на полотно, все не просто видели цвет, но и ощущали его запах. Холодные серебристые мазки пахли мокрым металлом и ионным воздухом перед грозой. Тёплые участки источали тонкий, почти неуловимый флёр миндального печенья и увядающих роз. А тревожные зелёные всплески отдавали пряной горечью полыни.

Мадам Вальтер молча стояла перед своим портретом. Она смотрела на самое сокровенное — на собственную душу, вывернутую наизнанку и преображённую в искусство. По её щеке медленно скатилась слеза, но она даже не заметила этого.

— Это… я?' — прошептала мадам, и в её голосе не было ни ужаса, ни восторга. Было потрясение от встречи с самой собой, которую она никогда прежде не осмеливалась признать. Она медленно подняла руку, словно желая прикоснуться к холсту, но остановилась в сантиметре от его поверхности. Её пальцы повторили изгиб розовато-бежевых мазков, как призрака ностальгии. — Вы ошиблись, — произнесла она, не отрывая взгляда от картины. — Миндаль… он был сладким. Мама посыпала его сахарной пудрой, и мы ели его запивая чаем из самовара, который вечно подтекал.

Полина, стоявшая в двух шагах слева, чуть слышно выдохнула. Её палитра оказалась неточной, но ошибка открыла нечто большее — ту самую правду, что прячется за воспоминаниями.

Ренато наблюдал, как меняется картина перед ним: и на холсте, а та, что происходила в душе его заказчицы. Холодные серебристые тона вдруг обрели новые оттенки стали, закалённой в одиночестве. Пряная горечь стала сложнее, с нотками детской обиды и взрослого принятия.

— Знаете, что самое странное? — Мадам Вальтер наконец оторвала взгляд от портрета. — Я всегда думала, что спрятала это так глубоко… А вы достали это кистями и запахами, как археологи, раскапывающие храм под современным городом.

Марта, до этого остававшаяся в стороне, сделала шаг вперёд:

— Искусство не должно быть удобным! Оно должно быть честным, даже если эта честность обжигает.

В мастерской воцарилась тишина. Три женщины снова образовали свою незримую композицию, но теперь их треугольник изменился. Мадам Вальтер перестала быть осью, оставшись просто в центре. И в этом новом равновесии была странная, хрупкая гармония. Ренато смотрел на своё творение и понимал, что он создал не просто портрет. Это была дверь в прошлое, через которую его заказчица наконец-то решилась переступить. И в этом болезненном, но очищающем возвращении рождалось нечто большее, чем искусство — возможно, начало позднего примирения с самой собой.

На следующий день они все снова собрались в мастерской, но атмосфера была уже более интимной и напряженной. Мадам Вальтер принесла с собой чемодан из потрескавшейся кожи с инициалами «L. V.» — Луи Вальтер. Внутри лежали не просто вещи, а реликвии: записная книжка с пометками на полях, где деловые расчеты соседствовали с набросками стихов Верлена. Флакон одеколона с истлевшим ярлыком «Cologne du Parfumeur», пахнущий бергамотом и ветивером. Серебряные карманные часы на оборванной цепочке, застывшие на двадцати минутах пятого. Письмо от матери, написанное бисерным почерком на листе со штампом лионского банка. Фотография тысяча девятьсот семьдесят второго года, где пятидесятилетний Луи в мятом пиджаке стоит на палубе