Коллекционер бабочек в животе. Часть третья - Тианна Ридак Страница 26

Полина вдруг улыбнулась. — Знаете, Ренато, вы поступаете мудро, кормя парфюмера перед работой. Теперь я буду помнить не только запахи духов Луи, но и… этот момент. Вкусы и запахи имеют власть воскрешать целые вселенные, — она отпила воды, и лёд мягко зазвенел в стакане. — Возможно, именно так и стоит работать над портретом. Не как над задачей, а как над… воспоминанием, которое ещё не случилось.

Ренато молча слушал, и ему хотелось запомнить каждое слово, каждый оттенок её голоса. В этой кухне, среди запахов сыра и фруктов, рождалось понимание того, что самое сложное искусство — позволить другому человеку увидеть тебя без прикрас. И сейчас, в этой уютной атмосфере, они оба были беззащитными и настоящими, как художник без кисти, и парфюмер без флаконов.

— Я всегда боялся, — Ренато провёл рукой по столу, словно рисуя невидимую линию между ними. — Что не смогу написать чужую душу, но сегодня, — он посмотрел на её руки, бережно держащие кусочек сыра. — Я понимаю, что, может быть, мы пишем не портрет Луи Вальтера. Может, мы пишем себя, через него?

— Все ароматы, которые я создаю, в конечном счёте — обо мне, — откровенно ответила Полина. — О том, какой я вижу любовь, тоску, надежду, — и она впервые за весь разговор посмотрела на Ренато прямо, без намёка на профессиональную дистанцию. — И сегодня… сегодня я чувствую запах чего-то нового. Чего-то, чего не было в моей палитре.

За окном медленно спускались сумерки, окрашивая кухню в золотистые тона. Где-то наверху, в мастерской, ждал незаконченный портрет Луи Вальтера. Но здесь, в тёплом свете кухонной лампы, рождался другой портрет: медленный, трепетный, написанный взглядами и паузами. Ренато улыбнулся как-то по-новому — глубоко и с пониманием.

— Тогда, может быть, продолжим? — он произнёс это скорее как приглашение, чем как предложение вернуться к работе. Полина кивнула, и в этом простом жесте было больше обещаний, чем в самых изысканных парфюмерных формулах. Они поднялись в мастерскую, но теперь воздух в ней казался более тёплым, насыщенным не только запахами краски и духов, но и невысказанными словами, повисшими между ними. Ренато подошёл к мольберту и вдруг отступил на шаг.

— Я не могу сейчас работать, — он провёл рукой по холсту, словно ощупывая его душу. — Давайте создадим аромат сначала для… этой комнаты, для этого момента.

— У этого момента уже есть аромат, — прошептала Полина и медленно открыла свой чемоданчик. Её пальцы скользнули по флаконам с новой уверенностью. — Запах масляных красок и надежды, терпкость умбрии и… лёгкой дрожи, — она достала пустой флакон и начала смешивать капли разных эссенций. — Но я могу сделать его вечным.

Ренато наблюдал, как в её руках рождается что-то новое, их общая история, заключённая в аромат. И понимал, что иногда настоящее искусство рождается там, где заканчиваются все планы и начинается чистая, ничем не скованная импровизация.

— Стойте, — он мягко коснулся её руки, останавливая движение. — Пусть этот аромат останется незаконченным, как портрет. Как наше… незаконченное предложение, — его пальцы всё ещё касались её запястья, и тишина в мастерской стала густой и тягучей, как запах ночного жасмина, смешанный с дымом далёкого костра — сладкое безумие и привкус опасности.

Полина медленно опустила флакон. Её дыхание сбилось, нарушая годами отработанный ритм вдохов, которыми она анализировала запахи.

— Вы правы, — её голос прозвучал тише шепота. — Некоторые композиции должны оставаться эскизами, иначе они теряют магию, — она посмотрела на его пальцы на своей коже, затем подняла глаза на его лицо. В её взгляде не было ни удивления, ни сопротивления, лишь то самое понимание, что начало рождаться между ними на кухне. Ренато не отводил руку, он чувствовал, как под его пальцами бьётся тонкий пульс, повторяющий ритм его собственного сердца.

— Я больше не хочу писать портрет Луи Вальтера сегодня, — сказал он. — Я хочу понять… аромат вашей кожи. Ноты, которые не спрятаны во флаконах.

Полина закрыла глаза, позволяя ему держать свою руку, позволяя этому мгновению длиться дольше, чем позволила бы любая профессиональная дистанция.

— Это самый опасный эксперимент, Ренато, — прошептала она. — Запахи призраков улетучиваются, а запах реальности… он может остаться навсегда.

— Тогда пусть останется, — его голос прозвучал низко, почти приглушённо. Он приблизился, и теперь её дыхание смешалось с его дыханием. — Я всю жизнь искал краски, которые могут передать настоящую жизнь, а они оказались… в воздухе… между нами, — его свободная рука коснулась её щеки, пальцы едва ощутимо провели по линии скулы. — Я хочу запомнить… оттенок вашего дыхания, теплоту вашей кожи.

— Это… не входит в наш договор, — голос Полины был едва слышен, но в нём не было протеста. Было лишь признание того, что некоторые границы стираются сами собой подчиняясь иной, более древней логике.

— Договор? — удивлённо переспросил Ренато, нежно коснувшись губами её виска. — Мы с вами вышли за рамки всяких договоров, когда начали искать душу человека через запахи и краски, — его губы оказались так близко к её уху, что слова сливались с дыханием. — Позволь мне открыть тебе секрет, maga… — он незаметно перешёл на «ты». — Самые настоящие портреты пишутся красками чувств, — пальцы Ренато медленно скользнули по её шее к затылку, распуская наспех затянутые в пучок волосы. — Potrei descriverti ogni sfumatura di questo momento… L'ocra dorata del mezzogiorno nei tuoi occhi… L'ombra di ultramarino delle tue ciglia… E questo colore… questo colore tra noi che non esiste su nessuna tavolozza (с итал. — Я могу описать тебе каждый оттенок этого момента. Золотистую полуденную охру в твоих глазах. Ультрамариновую тень ресниц на щеках. И этот цвет… этот неуловимый цвет между нами, которого нет ни на одной палитре).

Полина замерла, позволив итальянским словам обволакивать её, как тёплый бархат. Чужие звуки вдруг стали понятны без перевода, ведь с Ренато они уже говорили на языке, которому не нужны словари.

— Молчи, — прошептала она. — Не превращай это в искусство… пока… — её пальцы сомкнулись на его запястье, притягивая ближе. Шёпот смешался с дыханием, и в нём не осталось ни страха, ни сомнений, лишь только чистое, обжигающее настоящее. Ренато почувствовал, как под его ладонью учащается пульс на её шее. Этот ритм был живее любого наблюдаемого заката, искреннее любой эмоции.

— Хорошо, — он едва коснулся губами уголка её губ. — Тогда просто почувствуй… — его руки скользнули по её спине, прижимая к себе. В этом прикосновении не было ни спешки, ни жадности, это было медленное, безмолвное изучение: языка тепла, кожи, взаимного доверия.

Полина откинула голову назад, и её волосы рассыпались по его руке тёмным водопадом. Закрыв глаза, она вдохнула его запах: скипидар, свежий