Коллекционер бабочек в животе. Часть третья - Тианна Ридак Страница 27

— Нет! — и это «нет» было больше похоже на стон, чем на слово. — Этого не должно было случиться, — она повернулась и начала лихорадочно собирать свой чемоданчик. Пальцы дрожали, срывались с застёжек. Флаконы с эссенциями глухо позвякивали, сталкиваясь в спешке.

— Полина… — мягко позвал Ренато, делая шаг к ней.

— Нет! — она отшатнулась, прижимая чемодан к груди, как щит. — Это ошибка: профессиональная… и человеческая, — и не дав ему сказать ни слова, не оглянувшись, она вышла из мастерской. Лёгкий звук её шагов на лестнице быстро затих, оставив после себя лишь звенящую тишину и шлейф её парфюма, который теперь казался Ренато самым горьким и самым прекрасным ароматом на свете. В этот же момент одиночество обрушилось на него с физической тяжестью. Руки онемели, будто превратившись в чужое имущество, тело утратило привычную лёгкость, став грузным и неподатливым. Ренато опустился в одно из кресел и схватился за голову, словно пытаясь удержать разум от распада. Пальцы впились в виски, но не могли остановить вихрь образов — её ускользающий профиль, дрожь ресниц, звук её шагов на лестнице. Каждое воспоминание обжигало, как прикосновение к раскалённому металлу.

Глава 6

«La Catarsi»

Воздух в мастерской, даже спустя час, продолжал звенеть опустевшей тишиной. Ренато немного пришёл в себя, успев выпить два бокала сухого белого вина, в надежде сбежать от самого себя. Но единственная верная мысль посетила его только сейчас — нужно написать портрет Полины. И он, с лихорадочной энергией, молниеносно откуда-то взявшейся, принялся за подготовку. Ренато не просто достал новый холст, он принялся натягивать его на подрамник с почти яростной одержимостью, вбивая скобы молотком так, что даже дерево отзывалось треском. Каждый удар был попыткой загнать внутрь будущего полотна образ Полины, её ускользающую сущность. Мастерская погрузилась во мрак, освещённая лишь одной мощной лампой, бросавшей драматические тени на его напряженное лицо. В одной руке Ренато сжимал кисть, в другой бокал вина, который он пополнял, не замечая этого. Промежутки между мазками он заполнял сигаретами, вдыхая дым так же жадно, как пытался вдохнуть воспоминание о Полине. Он нервно прохаживался перед холстом, вглядывался в него, отступал, чтобы снова броситься вперед и нанести новый, решительный мазок. Его память, обострённая вином и отчаянием, вызывала из небытия её ароматы, ставшие его навязчивой идеей: пудровый шлейф ириса, был как нежность, которая оборачивается колкостью. Дым бобов тонка — глубина, обещающая тайну и опасность. Пыль африканских плоскогорий — та дикая, неуловимая свобода, которую невозможно приручить.

Эти три ноты Ренато пытался перенести на холст, превратить в цвет и форму. Он писал не черты ее лица, а сам её феномен — бабочку Papilio antimachus, чьё ядовитое великолепие навсегда опалило его душу. И сама судьба, казалось, благоволила его безумию, потому что Марте пришлось улететь в Москву по срочным делам галереи. Мадам Вальтер, утомленная дневными событиями, отменила все встречи. И остаток вечера, и ночь, долгая и одинокая, принадлежала только ему и призраку Полины, которую он с отчаянной страстью пытался поймать в ловушку из краски, вина и табачного дыма.

Первые лучи рассвета, бледные и осторожные, как акварельная размывка, коснулись подоконника, прежде чем смешаться с уставшим электрическим светом лампы. Ночь, прожитая в лихорадочном творческом трансе, постепенно отступила. Ренато тоже отступил на шаг, чтобы взглянуть на почти законченный портрет. На холсте замерла она — не Полина Корф, парфюмер, а та самая Papilio antimachus, что поселилась в её душе: хрупкая, ядовитая, недосягаемая.

Он взял тонкую кисть, обмакнул её в тёмную краску и в уголке холста, где обычно ставил свою фамилию, вывел итальянские строки, рождённые в нём самим этим мгновением:

'È sempre una farfalla.

Anche quando tace, anche quando ferisce.

Vola sempre dove il cuore

Scopre il vero sentimento.

Renato Ricci'

(с итал. — Это всегда бабочка. Даже когда молчит, даже когда ранит. Она всегда летит туда, где сердце открывает истинное чувство).

Рассвет заливал мастерскую тёплым светом, но не приносил утешения. Он лишь оттенял пустоту, которую не мог заполнить даже самый гениальный портрет. Бабочка улетела, а её отражение на холсте было лишь напоминанием о том, что некоторые встречи обжигают навсегда.

Ренато продолжал стоять перед портретом, и тишина в мастерской звенела, но уже с каким-то иным смыслом. Он игнорировал третий звонок Марты и пятое сообщение от мадам Вальтер. Их голоса из другого мира — мира договоров, сроков и светских условностей — больше не имели над ним власти. Единственное, что имело значение, был шлейф аромата Полины, медленно растворяющийся в воздухе, и адрес, которого у него не было.

Воздух в мастерской становился всё гуще и тяжелее, им было невозможно дышать. Ренато наспех оделся и вышел на улицу, где город встретил его красотой осеннего утра, но и это не принесло облегчения. Свет резал глаза, звуки казались нарочито грубыми. Ренато прошёл полтора квартала и остановился перед вывеской элитного кафе с затемнёнными стёклами, обещавшими тишину и уединение.

Внутри пахло густой симфонией свежеобжаренного кофе и ванили, тонувшей в прохладном мраморном интерьере. Он заказал эспрессо, и бариста с движениями рук, как в отточенном танце, извлёк из машины струйку чёрного, бархатистого нектара, густого, как расплавленная ночь. Ренато поднёс чашку к губам, и первый глоток обжёг его горькой нежностью, раскрывшись нотами тёмного шоколада, поджаренного миндаля и далёким, почти призрачным шлейфом кардамона. Этот вкус был слишком идеальным, слишком выверенным, и походил на красивое, но пустое лицо. Ренато поднял взгляд, чтобы осмотреться и увидел лёгкие, почти невидимые «щитки» на лицах — вежливые улыбки, не достигающие глаз, сдержанные жесты, взгляды, скользящие по поверхности, не желающие увидеть глубину. Каждый человек здесь, был тщательно скомпонован, как натюрморт: элегантный костюм, дорогие часы, непринуждённая поза, но за этой безупречной композицией не было души. Не было той трепетной, ядовитой правды, что светилась с его холста. И среди этого безупречного маскарада его мысль, острая и безжалостная, метнулась к единственному настоящему лицу, которое он знал — к Амае. Он вспомнил маски, которые они когда-то вместе вырезала для него и Марты. Дерево, хранящее тепло живых ладоней, с едва намеченными чертами, будто приглашающее додумать, дочувствовать образ. Те маски не скрывали лицо — они открывали душу. И сейчас ему до боли захотелось снова оказаться в её доме,