Пиратки - Пенелопа Дуглас Страница 29

На мгновение мне представляется, что я стою позади нее, мы оба без футболок, и я вот–вот прикоснусь к ней, но когда я поднимаю взгляд на нас в зеркале, там – он. Это мог бы быть я, но она увидит Кейда. Все видят его.

Иногда даже я.

Хватаю полотенце, перекидываю через плечо и направляюсь в душ, но на кровати вибрирует телефон. Переворачиваю его и вижу имя Киарана.

Лично я называю его дедом, но почему–то стало странно держать его в телефоне под таким именем, когда я переехал к Фэрроу. Он видит в нем Киарана Пирса – ирландского гангстера.

Снимаю трубку, поднося телефон к уху.

– Все сегодня звонят проверить, как я. Я еще жив.

Мой дед не медлит с ответом:

– Почему ты не пришел к барберу на еженедельный прием?

Швыряю полотенце. Фэрроу позвонил ему? Серьезно?

– Это не прием, – огрызаюсь я. – Это старикан, который целый день треплется в своем гараже, но умеет обращаться с бритвой. Мне нужно было побыть одному.

– Значит, у Сэмсона Флетчера на этой неделе на двадцать баксов меньше, потому что ты упиваешься своим вечным подростковым черным облаком «Жизнь просто отстой»?

Я закрываю глаза.

Господи Иисусе.

– Я пойду, – выдыхаю. – Иду прямо сейчас.

– Умный мальчик, – отвечает он. – И потрать немного денег на ужин в «Брейкерсе». У сына Хьюго родился еще один ребенок.

Я ворчу, качая головой.

Но держу свой чертов рот на замке.

– Люблю тебя, – говорит он.

– Угу.

И связь прерывается.

***

После душа я натягиваю джинсы, футболку, свежую толстовку и, пока девушки все еще убираются в доме, выхожу на темнеющую улицу и направляюсь в барбершоп Флетчера.

Солнце садится, листья шуршат, как бумага, перекатываясь по асфальту. Едва я вхожу, Фэрроу начинает посмеиваться, сидя в кресле.

– Пошел ты, – бормочу я.

Это лишь заставляет его смеяться еще больше. Флетчер, семидесятичетырехлетний гаитянин, до сих пор носящий белый халат по старой памяти, проводит опасной бритвой по шее Фэрроу к самому подбородку.

Он поднимает на меня взгляд.

– Стричься?

– Разве я когда–нибудь хочу стричься?

У меня есть дела. Прохожу мимо парней, сидящих на стульях у окон, достаю двадцатку. Кладу ее на стойку перед зеркалом и хватаю машинку для стрижки, чтобы отрезать прядь и считать дело сделанным.

Но Фэрроу рявкает на меня:

– Усади–ка свою задницу. Этот человек работает за деньги.

Я бросаю машинку.

Он доложит Киарану, если я не останусь. Но стоило попробовать.

Флетчер продолжает брить Фэрроу под какую–то песню Нэта Кинга Коула, потому что Сэмсон Флетчер слушает только его.

Я указываю на бритву.

– Ты продезинфицируешь ее, прежде чем использовать на мне?

– На что ты намекаешь? – бормочет Фэрроу.

– Я знаю, где ты бываешь.

– Ты не знаешь ВСЕХ мест, где я бываю.

– Это шутка про маму? – усмехаюсь я, подходя к стене с фотографиями.

– Я не говорил, что это шутка.

Кэлвин и ТиСи смеются вместе с ним, а я разглядываю старые снимки, некоторые черно–белые, некоторые с градиентными цветами семидесятых–восьмидесятых.

На всех фото мастерская заполнена мужиками: кто–то в спецовках с фабрик, кто–то в костюмах, другие – с мальчишками, которым делают первую стрижку. На снимках запечатлены мужчины всех возрастов, сидящие на тех же самых местах, где сейчас сидят ТиСи, Констин, Лука, Андерс и Кэлвин, и я замечаю ту же самую улицу за окном; но на фотографиях она заполнена машинами и пешеходами, идущими с работы или по домам.

Матери.

Семьи.

Городок в те времена был оживленным.

Я присматриваюсь ближе, разглядывая один снимок восьмидесятых, судя по фактуре изображения. Мужчина, похожий на Фэрроу, стоит там с длинными волосами.

Светлые волосы до плеч, спадающие на глаза, обладающие жестким выражением, которое не несет ни приветствия, ни улыбки фотографу.

Его жесткие зеленые глаза.

Как у моей мамы. И у меня.

Как у Киарана.

На фотографии – мой дед.

Я бросаю взгляд на Фэрроу, откинувшегося в кресле с закрытыми глазами, и на его суровый изгиб бровей.

Интересно, знает ли он.

– Не хочешь отнести ей перекусить, Констин? – спрашивает Фэрроу, пока Флетчер вытирает ему лицо и наносит антисептик.

Я смотрю на Констина и вижу, как тот стоит у окна, уставившись через улицу. Он не спускал с нее глаз весь день.

– Она, наверное, голодная, – вступает Кэлвин. – Мы же не оставили ей еды.

Не оставили?

А потом я не дал ей поесть в обед.

Дерьмо.

Кресло Фэрроу с щелчком возвращается в вертикальное положение, он встает, втирая лосьон после бритья в кожу.

– Давай, сынок, – дважды хлопает Флетчер по спинке красного кожаного кресла.

Я подхожу и сажусь, а он тут же откидывает меня назад, доставая горячее полотенце из подогревателя.

Расправляет его, наклоняется, чтобы положить мне на лицо.

Я вздрагиваю и отстраняюсь.

– Мне все это не нужно.

– Еще как нужно, – четко заявляет он. Заворачивает мое лицо в полотенце, и я вынужден закрыть глаза. Жар растекается прямо по рукам, и это, черт возьми, блаженство.

– Ваше поколение, да и поколение ваших родителей, если уж на то пошло, – указывает он, – должно заново научиться тому, что жизнь – это искусство. Делать все с заботой и гордостью, а не на скорости, просто ради удобства. Понимаешь?

– Уверен, старики в ваше время тоже жаловались на ваше поколение, – парирует ТиСи.

– Ага, – огрызается Флетчер. – Они нас ненавидели, потому что мы боролись против сегрегации и Вьетнама, мелкий засранец.

Я слышу тихий смешок слева, но не знаю, чей он.

Флетчер прижимает полотенце, заставляя жар проникать внутрь, чтобы раскрыть поры или что он там еще делает. Не могу поспорить, что это приятно. Мои нервы впервые начинают успокаиваться с тех пор, как ее вчера поселили в тот дом.

– Сделай хотя бы одну маленькую вещь со всем вниманием – и ты почувствуешь себя лучше, – объясняет Флетчер. – А если ты чувствуешь себя лучше, то и день твой пройдет лучше. Как ты делаешь что–то одно, так ты делаешь и все остальное.

– Аминь, – говорит Фэрроу.

Снимая полотенце, Флетчер выдавливает немного горячей пены из своего аппарата и растирает ее между ладонями.

Он приближается