Ты скрыла от меня сына - Лиссбет Котцова Страница 3

— Нет, — я погладила Мишу по волосам. — Не из-за него.

Он нахмурился совсем как… Господи.

Как Захаров.

Та же складка между бровей. Тот же упрямый взгляд. Та же привычка поджимать губы, когда не верит.

Как я могла надеяться, что Андрей не заметит?

Как могла думать, что смогу спрятать его собственную кровь у него перед глазами?

— Мам, он плохой? — тихо спросил Миша.

Я замерла.

Плохой.

Нет.

Вот в чём была самая страшная правда.

Захаров не был плохим. Не был чудовищем. Не был человеком, которого легко ненавидеть.

Если бы был — мне было бы проще.

Проще сказать сыну: «Да, плохой». Проще закрыть дверь. Проще стереть его из нашей жизни окончательно.

Но Андрей Захаров был сложнее.

Он умел быть жёстким. Невыносимым. Гордым до жестокости. Он мог ранить одним взглядом, одним словом, одним молчанием.

Но плохим?

Нет.

Когда-то он держал меня за руку так, будто я была его миром. Когда-то шептал мне в висок: «Я никому тебя не отдам». Когда-то смотрел так, что я верила — у нас навсегда.

А потом это «навсегда» рассыпалось в пепел.

— Он просто… из прошлого, — сказала я наконец.

Миша не понял, но кивнул.

— А прошлое — это далеко?

Я слабо улыбнулась.

— Иногда кажется, что да.

Я поцеловала его в лоб и отправила мыть руки.

Пока в ванной шумела вода, я стояла посреди кухни и смотрела в одну точку.

Телефон лежал на столе.

Чёрный экран.

Мёртвый.

Но мне казалось, что он сейчас оживёт. Зазвонит. Высветит незнакомый номер.

И я услышу его голос.

«Я всё знаю».

Я схватила телефон, открыла контакты и нашла номер своей подруги.

Лера ответила почти сразу.

— Ты жива? Я тебе с утра пишу.

Я открыла рот — и вдруг поняла, что не могу говорить.

Горло сдавило так сильно, что стало больно.

— Ника? — голос Леры изменился. — Что случилось?

Я закрыла глаза.

— Я встретила его.

Пауза.

Такая длинная, что я услышала собственное дыхание.

— Захарова? — тихо спросила она.

Я кивнула, хотя она не могла этого видеть.

— Да.

— Он видел Мишу?

Я прижала ладонь к губам.

— Да.

— Чёрт.

Вот именно.

Чёрт.

— Он догадался? — спросила Лера.

Я медленно опустилась на стул.

— Почти. Нет… не почти. Он считает. Он смотрел на него, Лер. Так смотрел… будто уже знал.

— Что ты сказала?

Я засмеялась.

Сухо. Безрадостно.

— Что это не его ребёнок.

— Ника…

— А что мне было сказать? — сорвалась я. — «Привет, Андрей, это твой сын, которого я родила после развода и скрывала три с половиной года»? Так?

— Я не обвиняю тебя.

— А он обвинит.

В этом я не сомневалась.

Он не просто обвинит.

Он уничтожит меня этим взглядом. Холодным, яростным, неверящим.

Скажет, что я украла у него сына.

И будет прав.

От этой мысли стало так больно, что я согнулась, прижимая руку к животу.

— Он хочет тест ДНК, — прошептала я.

Лера выругалась.

— Ты не обязана соглашаться сразу.

— Если он пойдёт в суд?

— Ника…

— Он пойдёт, — сказала я. — Ты же его знаешь. Если Захаров во что-то вцепился, он не отпускает.

Особенно если считает это своим.

А Миша…

Я не смогла закончить мысль.

— Послушай, — твёрдо сказала Лера. — Ты должна успокоиться. Сейчас главное — не паниковать.

— Поздно.

— Нет. Не поздно. Ты мать. У тебя есть права.

— А у него?

Лера замолчала.

И в этой тишине был ответ.

У него тоже были права.

Права, которых я его лишила.

Я закрыла глаза и снова увидела Захарова у подъезда.

Его руки по обе стороны от меня. Его лицо слишком близко. Его голос:

«Тогда почему ты боишься?»

Потому что я не знала, как защититься от человека, которого когда-то любила больше собственной жизни.

И, может быть, где-то в самой тёмной, самой запретной части сердца всё ещё любила.

— Мне надо идти, — сказала я глухо.

— Ника, не делай глупостей.

— Я уже сделала.

Я отключилась.

В ванной перестала шуметь вода.

— Мам! А где моё полотенце с машинками?

— Сейчас, малыш!

Я спрятала телефон в карман, вытерла лицо ладонями и пошла к сыну.

Жизнь не остановилась.

Вот что было самым ужасным.

После встречи с Захаровым мир не рухнул. Потолок не обвалился. Стены не треснули. Люди за окнами продолжали идти по своим делам. Машины ехали. Чайник кипел. Ребёнок просил полотенце.

А я внутри уже стояла на краю пропасти.

Вечером я уложила Мишу спать раньше обычного.

Он долго ворочался, просил сказку, потом вторую, потом воду, потом чтобы я посидела рядом.

Я сидела.

Гладила его по спине и смотрела, как он засыпает.

Мой мальчик.

Моя самая большая любовь.

Мой самый страшный секрет.

— Мам… — сонно пробормотал он.

— Что, солнышко?

— Тот дядя… он грустный был.

Я застыла.

— Почему ты так решил?

— У него глаза такие.

Я сглотнула.

— Спи, Мишенька.

— А у меня такие же?

Сердце остановилось.

Я не ответила сразу.

Не смогла.

— У тебя самые красивые глаза на свете, — прошептала я.

Он улыбнулся во сне.

А я сидела рядом ещё долго после того, как его дыхание стало ровным.

Потом тихо вышла из комнаты, прикрыла дверь и прислонилась к стене.

Меня трясло.

Не мелко, не чуть-чуть.

Всю.

Я сползла на пол прямо в коридоре, закрыла лицо руками и впервые за долгое время позволила себе заплакать.

Беззвучно.

Потому что Миша спал за стеной.

Потому что я не имела права быть слабой.

Потому что слабость — роскошь для женщин, которым не нужно каждый день защищать своего ребёнка от прошлого.

Телефон завибрировал.

Я резко подняла голову.

На экране был незнакомый номер.

Я смотрела на него, пока звонок не оборвался.

Через несколько секунд пришло сообщение.

«Завтра. 10:00. Кафе напротив твоего дома. Без ребёнка. Нам нужно поговорить».

Я не стала спрашивать, кто это.

Я знала.

Ноги стали ватными.

Следом пришло второе сообщение.

«Не придёшь — я сам поднимусь к тебе».

Вот он.

Захаров.

Тот самый.

Он не просил. Не предлагал.

Ставил условия.

Как будто эти четыре года ничего не изменили.

Как будто он всё ещё имел надо мной власть.

Я сжала телефон так сильно, что заболели пальцы.

Нет.

Больше нет.

Я не та девочка, которая когда-то плакала на полу в нашей спальне, ожидая, что он вернётся и скажет: «Прости».

Я мать.

И если он хочет войну — я выдержу.

Даже если после неё от меня ничего не останется.

Утром я отвела Мишу к соседке, тёте Зое, сославшись на срочное дело.

Он капризничал, цеплялся за меня, не