Ты скрыла от меня сына - Лиссбет Котцова Страница 2

Мне кажется, если он посмотрит на меня внимательнее — он тоже догадается.

Глупо.

Это невозможно.

Он ещё слишком маленький.

Но чувство, что мир трещит по швам, не отпускает.

— Пакет нужен? — спрашивает кассир.

— Да… да, нужен.

Я путаюсь в мелочах, роняю сдачу, собираю её дрожащими пальцами и мечтаю только об одном — выйти отсюда. Убежать. Скрыться.

Спрятаться.

Как я делала все эти годы.

На улице прохладно. Ветер бьёт в лицо, и я жадно вдыхаю воздух, будто только сейчас начинаю дышать.

— Мам, а он придёт к нам? — вдруг спрашивает Миша.

Я замираю.

— Нет.

Слишком резко.

Он удивлённо поднимает на меня глаза.

— Ты злишься?

Я закрываю глаза на секунду.

Господи… нет. Не на тебя.

Никогда не на тебя.

— Нет, солнышко, — мягче говорю я, присаживаясь перед ним. — Просто… устала.

Он внимательно смотрит на меня, словно пытается понять что-то важное.

Слишком взрослый взгляд для такого маленького мальчика.

И снова — его глаза.

Такие же.

Такие же, как у него.

Я резко встаю.

— Пойдём домой.

Нам нужно домой. В безопасное место. Туда, где нет Захарова.

Туда, где я смогу сделать вид, что ничего не случилось.

Я почти верю в это.

Почти.

Ровно до того момента, как подхожу к подъезду.

И вижу его.

Он стоит, облокотившись на машину, будто ждал меня.

Хотя… почему «будто»?

Конечно, ждал.

Сердце падает куда-то вниз.

— Мам… — тихо говорит Миша, сжимая мою руку сильнее.

— Всё нормально, — шепчу я, хотя сама себе не верю.

Захаров отталкивается от машины и медленно идёт к нам.

Спокойно.

Уверенно.

Как хищник, который уже выбрал добычу.

— Мы не договорили, — говорит он.

Я чувствую, как внутри всё сжимается.

— Нам не о чем говорить.

— Серьёзно? — он останавливается в нескольких шагах. — Тогда почему ты так нервничаешь?

— Я не нервничаю.

— Врёшь.

Одно слово.

И оно бьёт точнее любого удара.

Я делаю шаг назад.

— Уходи.

— Не раньше, чем получу ответы.

— Ты не имеешь права…

— Имею, — резко перебивает он.

Его голос становится жёстче.

Опаснее.

Я вижу, как он смотрит на Мишу.

Снова.

Слишком долго.

— Иди в подъезд, — тихо говорю сыну. — Подожди меня там.

— Но…

— Иди, — чуть строже.

Он неохотно отпускает мою руку и идёт к двери, постоянно оглядываясь.

Когда дверь закрывается, я остаюсь одна.

С ним.

Как раньше.

И от этого становится страшнее, чем когда-либо.

— Теперь поговорим? — спокойно спрашивает он.

Я скрещиваю руки, пытаясь скрыть дрожь.

— Что ты хочешь?

Он делает шаг ближе.

Потом ещё один.

Пока между нами почти не остаётся расстояния.

Я чувствую его запах.

Слишком знакомый.

Слишком опасный.

— Правду.

— Я уже сказала её.

Он усмехается.

— Серьёзно? Давай проверим.

Он наклоняется чуть ближе, и его голос становится тише.

Но от этого — только страшнее.

— Сколько ему лет?

Сердце пропускает удар.

Вот он.

Тот самый вопрос.

Я отвожу взгляд.

— Ты уже слышал.

— Я хочу услышать от тебя.

Я молчу.

Потому что любое слово — это шаг к краю.

— Сколько. Ему. Лет? — повторяет он, разделяя каждое слово.

— Три с половиной.

Голос предательски тихий.

Он кивает.

Медленно.

Как будто складывает пазл.

— А мы развелись когда?

Я сжимаю зубы.

— Ты знаешь.

— Хочу услышать.

— Четыре года назад.

Тишина.

Густая.

Тяжёлая.

Он проводит рукой по лицу, будто пытается сдержаться.

— И ты хочешь сказать, что это совпадение?

Я поднимаю на него взгляд.

— Да.

Ложь.

Он смотрит на меня долго.

Слишком долго.

А потом вдруг делает ещё один шаг — и я оказываюсь прижатой к холодной стене подъезда.

Воздух выбивает из лёгких.

— Не надо, Захаров… — шепчу я.

Но он не слушает.

Его руки упираются в стену по обе стороны от меня, отрезая путь к отступлению.

Как раньше.

Только тогда это было… по-другому.

— Ты правда думаешь, что я поверю? — тихо говорит он, глядя прямо в глаза.

Я чувствую, как внутри всё ломается.

— У него есть отец.

— Назови его.

Я молчу.

Потому что не могу.

Потому что его не существует.

Потому что есть только он.

— Вот видишь, — почти шёпотом говорит он.

Его взгляд скользит по моему лицу, задерживается на губах, и я на секунду забываю, как дышать.

Чёрт.

Почему это до сих пор действует?

Почему я до сих пор…

— Это не твой ребёнок, — повторяю я, уже тише.

Слабее.

Он наклоняется ещё ближе.

Так, что между нами почти нет расстояния.

— Тогда почему ты боишься?

Я закрываю глаза.

Потому что он прав.

Я боюсь.

Боюсь, что он узнает.

Боюсь, что заберёт.

Боюсь, что снова разрушит всё.

— Я не боюсь, — выдыхаю я.

— Боишься, — спокойно отвечает он. — И правильно делаешь.

Я резко открываю глаза.

— Что это значит?

Он отстраняется.

Медленно.

Как будто уже принял решение.

— Это значит, что я не отступлю.

Холод пробегает по коже.

— Захаров…

— Я сделаю тест.

Слова падают тяжело.

Неотвратимо.

— Ты не имеешь права…

— Имею, — снова перебивает он. — Если он мой сын.

Я качаю головой.

— Ты не понимаешь…

— Нет, — его голос становится резким. — Это ты не понимаешь.

Он делает шаг назад.

Но легче не становится.

Наоборот.

Становится пусто.

И страшно.

— Если ты мне солгала… — говорит он медленно, — ты за это ответишь.

Я чувствую, как холод сжимает грудь.

— А если нет?

Он смотрит на меня.

Долго.

Пристально.

И в его глазах — уверенность.

— Тогда тебе нечего терять.

Он разворачивается.

И уходит.

А я остаюсь стоять у стены, не в силах пошевелиться.

Потому что внутри уже знаю правду.

Мне есть что терять.

Всё.

Глава 3

Я не помню, как поднялась домой.

Кажется, ноги сами несли меня по лестнице. Кажется, я держалась за перила так крепко, что пальцы побелели. Кажется, Миша что-то спрашивал, а я отвечала невпопад, кивая, улыбаясь, делая вид, что всё хорошо.

Я стала мастером этого искусства.

Делать вид.

Что не больно.

Что не страшно.

Что прошлое не умеет возвращаться и стучать кулаком прямо в грудь.

— Мам, ты точно не заболела? — Миша заглянул мне в лицо, когда мы вошли в квартиру.

Я присела перед ним и заставила себя улыбнуться.

— Нет, зайчик. Просто устала.

— Из-за того дяди?

Сердце кольнуло.

Тот дядя.

Если бы всё было так просто.

Если бы Захаров действительно был просто чужим мужчиной из прошлого, случайной встречей, неприятным воспоминанием, которое можно стряхнуть, как каплю дождя с пальто.

Но он был не чужим.

Он был отцом моего сына.

И это убивало меня