Коллекционер бабочек в животе. Часть третья - Тианна Ридак Страница 30

— Портрет Луи Вальтера… да, — начала Полина, цепляясь за эту тему как за якорь. — Его ольфакторный профиль почти готов, сталось определить доминирующую ноту.

— И какая же она? — спросил Ренато, отставляя свою чашку. — По твоим ощущениям.

— Сначала я думала — одиночество, но это не так. Это… ожидание, — Полина подняла на него взгляд, и в нём снова вспыхнул тот самый аналитический огонь, что он видел в мастерской. — Он пахнет незавершённым жестом. Как человек, который оставил дверь приоткрытой.

— Для кого?

— Не знаю. Возможно, для неё, — Полина кивнула в сторону двери, за которой остался мир мадам Вальтер. — А возможно… для самого себя из прошлого. Ты смог бы написать это? Ожидание? Не человека, а… той пустоты, что он оставил после себя в собственном доме? — и это был уже не вопрос о Луи Вальтере. Это был вопрос о них: сможешь ли ты написать то, что остаётся между нами?

— Чтобы написать ожидание, нужно понять, что именно ждёт человек или… кого.

Они сидели за столом, разделённые расстоянием не больше метра и при этом целой вселенной невысказанного. Портрет Луи Вальтера висел между ними призраком, и в его незавершённости они видели отражение собственной истории. Им предстояла дорога назад, в город, но теперь они везли с собой не только груз нерешённых чувств, но и знание того, что у тишины, оказывается, есть точный адрес.

…Они вернулись в квартиру Ренато под вечер, и как ни в чём не бывало поднялись в мастерскую. Воздух ещё хранил следы вчерашней бури — пахло скипидаром, застывшей краской и напряжённым молчанием. Два портрета стояли рядом: незавершённый Луи Вальтер, застывший в ожидании, и она — Полина, как вихрь на холсте.

— Я сварю кофе, — сказал Ренато и вышел, оставив её наедине со своим отражением.

Холст дышал энергией, сотканной из бессонницы, винных паров и ярости творческого транса. Это был вихрь, материализовавшийся в красках. Фигура Полины призрачно проступала из хаоса широких, почти неистовых мазков, растворяясь и собираясь вновь, словно мираж. Здесь не было чётких линий: только движение, только отчаянная попытка ухватить неуловимое. Она вглядывалась в цвета. Токсичный лазурит крыльев бабочки, пронизанный золотистыми прожилками; глубокий ультрамарин теней, скрывавших больше, чем открывавших; киноварь и умбра — ярость и боль, выплеснутые в фон. Но больше всего Полину цепляло лицо, вернее, его отсутствие. Черты угадывались, но не прописывались. Вместо глаз два пронзительных пятна серебристой охры, светящихся из глубины холста. В них читалась бездна: знающая, молчаливая, ядовитая. А линия губ — всего дишь единственный точный мазок краплака. Это была и улыбка, и рана, как обещание наслаждения и боли. За её спиной простирались крылья, тяжёлые, почти металлические, с витражным узором. Они были одновременно и украшением, и ловушкой, и оружием. Полина медленно подняла руку, но не дотронулась до холста. Она видела в этих грубых мазках, в этих подтёках краски, похожих на слёзы или яд, не себя. Она видела одержимость, ту самую пустоту, что она оставила в Ренато, и ту вселенную, что разбудила. Её портрет был диагнозом страсти, сжигающей изнутри.

Снизу донёсся запах кофе, но Полина не могла сдвинуться с места, прикованная к своему ядовитому, прекрасному двойнику. Она медленно опустила взгляд в нижний угол холста, туда, где среди подтёков умбры и резких мазков ультрамарина пряталась надпись. Сначала она увидела лишь имя Renato Ricci, но чуть ниже, написанные более тонкой кистью, вились другие строки. Итальянские слова, выведенные с той же страстью, что и всё на этом холсте. Полина не знала итальянского, но эти строки дышали таким же напряжением, что и портрет. Они были ключом, шёпотом, обращённым к тому, кто сможет его услышать. Она протянула палец, почти касаясь букв, словно пытаясь через кожу почувствовать их скрытый смысл. Что он хотел сказать ей? Какое признание или обвинение скрывалось в этих незнакомых словах? В этот момент шаги на лестнице стали ближе. Полина резко отдернула руку, но было поздно — Ренато стоял в дверях с двумя дымящимися чашками в руках, и его взгляд скользнул от её смущённого жеста к надписи в углу холста.

— Это… — голос Полины сорвался, и она снова посмотрела на таинственные строки, чувствуя их физически, как шрам. — Что это значит?

Ренато медленно пересёк комнату, поставил чашки на стол и встал рядом с ней, плечом к плечу, глядя на своё творение и на свои стихи, как будто впервые видя их чужими глазами.

— Это всегда бабочка, — начал переводить он, слова текли медленно, обретая вес в тишине. — Даже когда молчит. Даже когда ранит. Она всегда летит туда, где сердце… открывает истинное чувство, — последние слова повисли в воздухе, превратившись из поэтической метафоры в самый прямой и оголённый вопрос, который он мог ей задать.

Полина застыла, чувствуя, как буквы на холсте будто прожигают её насквозь. Ренато написал её суть, её ядовитую, неуловимую душу. И в этих четырёх строках заключалось всё — и признание, и обвинение, и приговор, и ключ к спасению, который она боялась взять в руки. Её дар видеть «запахи души» всегда делал её носителем непринимаемой для многих правды. Полина, как рентген, видела и продолжала видеть сквозь социальные маски и красивые фасады истинное лицо человека, правду, которая часто ядовита для иллюзий, на которых держится обычная жизнь. Она, в точности как бабочка Papilio antimachus, носила в себе предупреждение: «Не приближайся слишком близко, иначе будет больно». Её независимость, её бегство — это всего лишь защитный механизм. Её «яд» — это табу на простое человеческое счастье, на которое она, возможно, подсознательно обречена из-за своего дара. Но для Ренато, коллекционера утончённых чувств, Полина стала самым редким и живым воплощением эстетического экстаза, от которого можно сойти с ума. Её «яд» — это концентрированная эмоция, которая не просто украшает жизнь, а перепахивает её. И быть с ней — значит отказаться от безопасного наблюдения и погрузиться в живой, непредсказуемый и болезненный процесс. Ведь она видит абсурд и боль человеческого существования с пронзительной ясностью. Эта осознанность, как яд, который отравляет простые радости и требует постоянного проживания жизни на высокой ноте, у края пропасти. Её «ядовитость» — это метафора её подлинности, поэтому она слишком настоящая для мира, где принято носить маски. Её душа не терпит полутонов, и этот максимализм обжигает, как яд. Но именно этот «яд»