Бернаут. Второй раунд - Виктория Юрьевна Побединская Страница 32

– Говорил.

И ни грамма лести. Ни секунды сомнения или замешательства.

– Что же случилось, в таком случае?

Но мне было плевать на слова. Потому что его руки, губы и дыхание значили гораздо больше, чем могли вместить жалкие буквы. Бланж выдохнул, подтверждая мои догадки:

– Я врал.

И, подцепив бретельки моего бра пальцами и стягивая их вниз, принялся буквально испепелять меня словами:

– Я хочу, чтобы ты оставалась не только в моей постели. Чтобы ты оставалась в моей жизни, в моей голове, в моем сердце.

Его руки переместились на мою талию, спину, бедра, блуждали по ним, изучая изгибы, так, что кружилась голова.

– Я хочу знать, о чем ты думаешь и что смешит тебя и заставляет грустить. Как сделать так, чтобы тебе стало лучше, и как вывести тебя из себя, ведь в гневе ты великолепно сексуальна. Хочу знать, как сделать так, чтобы ты по ночам кричала мое имя, и слышать, как ты произносишь его шепотом по утрам. Хочу знать, как быстро умеет биться твое сердце, когда я рядом, когда в тебе. Как оно будет скучать, если меня не будет рядом. И как замирать в тот момент, когда после долгой разлуки наши тела соединятся снова. Вопрос в том, действительно ли ты хочешь меня со всеми моими нынешними достоинствами?

Я в его объятьях, но как будто прижата к стене.

В кровати, но словно парю над этим городом.

В одном белье, но уже через мгновение без и так и не могу понять, когда оно исчезло.

Я хотела бы научиться говорить так же метко, чтобы, как и он, попадать прямиком в сердце. Но эта ночь убила внутри меня все слова. Словно с этой поры язык перестал существовать, распавшись во вдохи и стоны, искры на кончиках пальцев и губ. Легкие укусы и жар ладоней, сжимающих мои бедра. И этого языка нам оказалось достаточно. Так что, когда я ответила ему: «А больше мне и не надо», воспламенилось все.

Словно это был тот самый выстрел пистолета на старте, свисток арбитра, отмеряющий начало игры, в которой мы сегодня сгорим оба.

Его губы на моей шее, руки скользят по моему телу, спускаясь с каждым разом все ниже и все сильнее прихватывая кожу. Пальцы останавливаются между разведенными в стороны бедрами, и я цепляюсь за его волосы.

Его руки, скулы, ключицы – все попадает под прицел моих губ, потому что мои глаза зажмурены, и кажется, еще немного – и я просто взорвусь. Его рука все еще между моих бедер, а второй он касается моего затылка, притягивая ближе, чтобы приподнять меня чуть выше. Я чувствую, как он направляет меня. Рывок – и наши тела соединяются в одно целое.

Мы целуемся так, словно позабыли о правилах и приличиях. Нет мест, где можно или нельзя.

Я опираюсь на его плечи, его ладони лежат на моих бедрах, помогая мне приподниматься. А потом подталкивают ближе к себе. Он чуть задирает голову, чтобы наши губы встретились. И когда шепчет: «Жак, что ты со мной делаешь?» – я очень хочу ответить: «Люблю», но выбираю молчать, заполняя пустоту новыми поцелуями.

***

Когда перевалило за полночь, во входной двери все-таки щелкнул замок, и послышался шум голосов – видимо, что-то забыли. Но мне даже не пришлось вставать: я заранее закрыла комнату. Так что никто не смог бы помешать нам наслаждаться уединением.

– Ты невероятно красивая, – глядя мне в глаза, произнес Бланж. За последние недели я еще ни разу не видела у него такой мягкой и искренней улыбки.

– Тише, – улыбнувшись в ответ, сказала я, потому что шаги за дверью стали громче. Девчонки, хихикая, что-то бурно обсуждали.

– Я изо всех сил стараюсь, ты же видишь, – потянул он простынь, которой я укрывалась, медленно оголяя грудь, живот, а потом и бедро. Провел рукой по моей шее, спустился вниз, к ключице, потом к груди и остановился на ее вершине. Провел по ней подушечкой большого пальца, лаская, и произнес: – Ну разве это не идеально?

И нет, это был не секс. И не новая прелюдия. Просто интимная нежность, которой он был лишен все эти месяцы, и где-то внутри образовался такой дефицит, что Бланж невольно восполнял его прикосновениями. И к этому требовалось привыкнуть. Потому что лежать вот так, полностью обнаженной и телом, и душой, можно лишь перед человеком, которому полностью доверяешь.

Доверяла ли я ему?

Безусловно.

И я прижалась теснее, укладывая голову на его плече, а он, поймав мои пальцы, переплел их со своими.

Девчонки, хлопнув входной дверью, ушли в свой старый дом. Опять стало тихо. Моя щека покоилась на мужской груди, и Бланж ласково перебирал мои волосы, набирая их как осенние листья – полные ладони, а потом сжимая. Как будто проверяя, вернутся ли они к прежней форме. Почему-то именно сейчас я впервые задумалась, что он никогда не назвал их «не такими».

– Они тебе нравятся? – спросила я.

Он рассмеялся:

– Что за странные вопросы.

– Просто мне интересно.

– Ну разумеется, Жак. – И, подтянув меня выше, поцеловал в висок. – Мне все в тебе нравится: твои волосы, твои губы, – его рука по-хозяйски обвела мое обнаженное бедро, – твоя…

– Объективно шикарная конфигурация? – напомнила я ему его собственные слова о моей заднице, когда мы только познакомились.

Он ухмыльнулся:

– Ну, можно и так сказать. А почему ты спрашиваешь?

Я потянулась свободной рукой к валяющемуся возле подушки телефону.

– Просто взгляни. – Со снимка в мамином сториз на меня смотрели Джефф с матерью и их две, теперь общие, дочери. Я стояла с краю, но как будто в стороне. В жизни это невозможно было заметить, но здесь, в моменте, запечатленном камерой, стало особенно видно, что между нами пустота. – Они и правда выглядят как настоящая семья.

– Разве это плохо?

– Да, но ты видел их сегодня? Они как будто сошли с картинки из рекламы кетчупа. Все четверо золотоволосые, голубоглазые и улыбаются фирменными улыбками. И вот она я, – ткнула я в свое изображение.

– Но твоя улыбка ничуть не хуже.

– Ты не понимаешь. – Я перевернулась на живот так, чтобы видеть его лицо. – Я не была дома много лет. И подсознательно не хотела возвращаться. А теперь вижу почему. Вернее, я и раньше это видела, просто сейчас это стало явно. Как будто я лишняя. Неправильная деталь, никак не подходящая к общему механизму.

Он скривился:

– Ты ведь сама знаешь: это не так.

– Так, – устало