Коллекционер бабочек в животе. Часть третья - Тианна Ридак Страница 33

— Хорошо, — ответила она так же просто. — Я останусь…

Ренато не стал говорить «спасибо», он лишь кивнул, и его взгляд сказал всё, что было нужно. Он протянул руку и его пальцы мягко легли на её запястье, на, где пульс выбивал частую, торопливую дробь. Ренато не сжимал его, он просто хотел чувствовать и осознавать, что это не сон.

Глава 7

Новая базовая нота

Солнечный свет, густой и тягучий, как мёд, заливал мастерскую, превращая частички пыли в танцующую золотую фату. В воздухе висел сложный, трёхслойный аромат. Верхние ноты занимал горьковатый кофе и цитрусовая свежесть только что разрезанного апельсина. Ноты сердца — тёплый, бархатистый шлейф кожи и едва уловимый, знакомый уже аромат парфюма «Катарсис», смешавшийся за ночь с собственным запахом Полины. И база — вечный, знакомый дуэт скипидара и лака, как фундамент этого мира.

Ренато с Полиной пребывали в состоянии лёгкого, приятного оцепенения, как после долгого концерта, когда музыка уже отзвучала, но ещё вибрирует в теле.

Полина, босая, в его просторной белой рубашке, стояла у окна, держа обеими ладонями большую чашку с кофе. Её поза была живой картиной — линия спины, изгиб шеи, свет, игравший в распущенных волосах. Ренато наблюдал за ней, опершись о косяк двери. Он тоже пил кофе, и одновременно впитывал живую женскую красоту Полины. В его внутренней галерее эстетических удовольствий появился новый шедевр: «Женщина с кофе у окна. После катарсиса».

— Ты смотришь на меня, как на картину, — сказала Полина, не оборачиваясь, словно чувствуя его взгляд на своей коже.

— Потому что это так и есть, — его голос был низким и немного хриплым. — У этого момента своя композиция, свет, запах, — Ренато сделал шаг, чтобы подойти к ней, чтобы вписать себя в этот кадр, но в этот момент снаружи раздался резкий, не терпящий возражений звонок в дверь. Эстетика мгновенно сменилась на физику. Звонок был как удар шпателем по натянутому холсту, он рвал не только тишину, но и хрупкую материю их утра.

Ренато замер. Взгляд его метнулся к Полине, и в нём читалось одно лишь слово: «Вторжение». Он только сейчас глянул на часы, и они показывали ровно десять утра. Пришлось идти открывать.

На пороге стояла Марта, в идеально скроенном брючном костюме цвета увядшего лавандового поля, её собранность была бронёй против этой утренней, слегка небрежной красоты. Рядом стояла мадам Вальтер в костюме из мягкой шерсти оттенка выдержанного вина: жакет с расширенными плечами и юбка миди. Шелковый платок с абстрактным узором, был небрежно повязан на шее.

Ренато первым поднялся в мастерскую, за ним вошла Марта. Её взгляд, быстрый, как вспышка, сделал моментальный снимок: два готовых портрета на мольбертах, на одном из которых была явно Полина; босые ноги Полины, стоящей у окна с чашкой кофе; белоснежная рубашка Ренато на ней, сидящая с такой интимной естественностью, будто она носит её годами; и оглушительная, приватная тишина вокруг.

Полина, встретив её взгляд, не смутилась и не засуетилась. Спокойным, плавным движением она поставила чашку на стол и, молча кивнув в знак приветствия, прошла мимо них к лестнице, скрывшись внизу. Этот уход вниз, вглубь квартиры, а точнее — в спальню, был красноречивее любых слов.

Марта постаралась сохранить все нахлынувшие эмоции внутри себя. Она просто зафиксировала момент, и в этой фиксации была целая вселенная непонимания, лёгкой холодной ревности, и горькая обида куратора, который полгода выстраивал идеальную экосистему для творчества, а художник, словно на зло, нашёл свой самый яркий огонь в случайном костре.

— Мы не помешали? — спросила Марта, глядя на Ренато с тем пронзительным вниманием, которое всегда заставляло его чувствовать себя слегка обнажённым. В её голосе не было упрёка, только лёгкая, отполированная до блеска ирония, но Ренато уловил под ней стальную нить настоящего вопроса: «Что происходит? И почему это произошло без моего ведома?»

— Вы пришли ровно в десять, как и договаривались, — парировал он, удерживая её взгляд. — Всё идёт по плану, — он намеренно выбрал деловой тон, переводя разговор в безопасное профессиональное русло, но тут же почувствовал, как ошибся. Слова «по плану» прозвучали горькой шуткой в этом пространстве, где пахло кофе, краской и явной, осязаемой близостью.

Мадам Вальтер, не обращая внимания на подтекст их обмена репликами, сделала шаг вперёд. Её глаза, широко открытые, уже нашли в полумраке мастерской знакомые очертания.

— Портрет… — прошептала она, и в её голосе дрожала вся надежда, на которую только было способно её сердце. — Ренато, вы закончили?

В этот момент на лестнице снова появилась Полина Корф. Её тёмные волосы уже были собраны в строгий пучок, подчёркивая овал лица и серо-золотые глаза. На ней были тёмно-зелёные шёлковые брюки и кремовая блуза с разрезом у гортани, открывающая хрупкость ключиц. Превращение было разительным: из полубожественного создания в рубашке художника она вновь стала той самой сдержанной парфюмершей. И всё же что-то неуловимое, возможно — лёгкость в движениях, глубокая тишина внутри взгляда, — безошибочно выдавали в ней женщину, переступившую порог своего одиночества и познавшую за ночь иное измерение близости. Она вернулась в мастерскую в самый драматический момент, словно чувствуя, что её присутствие здесь необходимо для полной картины.

— Да, — тихо, но очень чётко сказала Полина, и в её голосе вновь проступил лёгкий акцент. — Портрет закончен. Мы нашли недостающий элемент, — она произнесла «мы», и это короткое слово повисло в воздухе, обладая весом целого признания. Ренато почувствовал, как по его спине пробежал разряд. Он видел, как взгляд Марты скользнул с Полины на него, и в нём читалось не столько осуждение, сколько холодное, ясное понимание. Её худшие опасения подтвердились, её любимый художник был не один. Его творческий огонь теперь разжигала и согревала другая. Но всё это — их молчаливая дуэль, напряжение, пронизывающее воздух, — разбилось о тихий, прерывистый вздох мадам Вальтер. Она стояла, застыв между двумя мольбертами, и её взгляд метнулся от ядовитого вихря портрета Полины к спокойной, наполненной светом пустоты портрета её Луи. Оба холста стояли открытые, ведя безмолвный диалог друг с другом, и контраст между ними был ошеломляющим.

— Mon Dieu… — прошептала она, и её рука с тонкой золотой цепочкой на запястье неуверенно потянулась к портрету мужа, не смея коснуться. — Луи… — она медленно обошла мольберт, вглядываясь в те самые серебристо-серые