Коллекционер бабочек в животе. Часть третья - Тианна Ридак Страница 34

тона, что Ренато наносил полупрозрачными лессировками. Она смотрела не на черты лица, а в ту самую наполненную воздухом пустоту, которую они с Полиной назвали свободой. — Он… ничего не ждёт, — голос мадам Вальтер дрогнул, в нём читалось странное, горькое прозрение. — Он просто… отпустил, — её глаза наполнились слезами, но это были слёзы избавления. Она обернулась к Ренато. — Вы не просто написали его портрет, вы… дали ему уйти. По-настоящему.

В этот момент Полина мягко шагнула вперёд. В её руках, двигавшихся с той самой замедленной грацией, будто в танце, были три блоттера.

— Портрет — это лишь половина правды, мадам, — сказала она, и лёгкий акцент делал её слова похожими на древнее заклинание. — Картина для глаз, а это для памяти, которая живёт здесь, — и она протянула мадам Вальтер первый блоттер. — Это — запах его страхов, запах отказа от каких-то возможностей. Капля иланг-иланга, щепотка морской соли, едва уловимая нота окисленного металла.

Мадам Вальтер, с глазами, полными слёз, поднесла полоску к носу и медленно закрыла глаза. По её лицу пробежала судорога, будто она узнала что-то давно забытое, но неизбежное. Затем Полина протянула ей второй блоттер:

— А это… запах его решений. Это свобода головокружения, она пахнет диким фенхелем, растущим на обрыве, и озоновой свежестью перед грозой. И наконец третий запах! Запах воздуха, который остаётся, когда ты перестаёшь ждать — запах… завершённости: тёплый амирис и горький грейпфрут.

Мадам Вальтер вдохнула попеременно один за другим запахи. И на этот раз её лицо озарилось странным, пронзительным спокойствием. Она посмотрела на портрет, потом на блоттеры в своей руке, и, наконец, перевела взгляд на Полину.

— Вы… вы вернули мне его не таким, каким я его помнила, — прошептала она. — Вы вернули мне его таким, каким он был на самом деле. Спасибо, — её пальцы бессознательно крутили шёлковый платок на шее — тонкий, с абстрактным узором, казавшимся сейчас символом всей её запутанной, и наконец-то распутанной жизни.

Тишина, наступившая после откровения мадам Вальтер, была тягучей и неловкой. Марта стояла, безупречно прямая, глядя в пространство где-то между Ренато и Полиной. Её лицо было маской профессиональной собранности, но в уголках губ затаилось напряжение. В этот момент её телефон завибрировал. Марта, обычно игнорирующая звонки, с почти заметным облегчением взглянула на экран.

— Простите, это срочно, — она отвела взгляд, поднося телефон к уху. — Да, я вас слушаю… Пришлите документы, я на связи, — положив телефон в сумку, она обвела взглядом мастерскую, задерживаясь на долю секунды на Полине и на Ренато. — Мне необходимо уехать. Неотложные дела в галерее, — её голос был ровным, но отстранённым. Она кивнула мадам Вальтер. — Я свяжусь с вами позже по поводу следующего этапа, и не дожидаясь ответа, она развернулась и вышла. Её шаги по лестнице были быстрыми и чёткими.

Как только дверь внизу закрылась, мадам Вальтер снова повернулась к Ренато и Полине, её лицо сияло.

— Вы не представляете! Этот портрет, эти запахи… C'est une révélation! Теперь моя «Библиотека запахов ушедших эпох» обречена на успех! Это будет ваш общий триумф! — она схватила свою сумку, внезапно охваченная какими-то своими новыми идеями. — C'est magnifique! Мне нужно немедленно связаться с архитектором! Позвонить в Париж! — и счастливо кивнув им на прощание, она, словно на крыльях, выпорхнула из мастерской, оставив за собой шлейф возбуждённой, счастливой энергии.

Дверь внизу закрылась во второй раз. Ренато повернулся к Полине, и расстояние между ними сразу стало тёплым и притягательным.

— Finalmente… (с итал. — Наконец-то) — тихо выдохнул он, и всё его существо, каждый нерв, устремилось к ней. Полина ничего не ответила, лишь шагнула навстречу. Воздух вокруг них изменился: исчезла горьковатая нота кофе, отступил терпкий запах краски. Теперь пространство между их телами, между их вздохами, пахло тёплым мускусом, лавандой, нагретой на солнце, и чем-то неуловимо сладким, как цветущая липа в сумерках. Это был запах обретённого приюта, аромат нежности, которая не требует слов. Ренато смотрел на неё, и его охватило чувство, с которым он сталкивался лишь перед шедеврами в тишине музейных залов, — благоговейный трепет и всепоглощающее желание прикоснуться, слиться, проникнуть в саму суть. Воспоминание о прошлой ночи пронзило его как смутный, но жгучий восторг души, на мгновение вырвавшейся за пределы тела и встретившей родственную душу. Они не помнили объятий, не помнили шёпота — лишь головокружительное падение в бездну, где не было имён, не было прошлого, а лишь оголённая суть, сплетающаяся в танце. И теперь, трезвые и осознанные, они жаждали повторить то забытое путешествие, как зрячие первооткрыватели.

— Mia maga (с итал. — Моя волшебница)… — прошептал он, и это было похоже на молитву. Его взгляд скользнул по линии её шеи, по изгибу ключицы, скрытому шёлком блузки. Ренато не хотел эту блузку срывать. Он хотел чувствовать тепло Полины сквозь ткань, хотел, чтобы эта ткань стала частью её ауры, частью того сложного, многослойного аромата, что был ею. С каждой секундой в нём возрастало желание исследовать: каждый мускул, каждую родинку, каждую клеточку кожи, хранящую память о всех созданных ею парфюмах.

Ренато чувствовал, как кровь густеет и тяжело пульсирует в висках, но это было не слепое животное желание. Это было торжественное, почти невыносимое осознание того, что перед ним — живое воплощение той самой абсолютной гармонии, которую он тщетно пытался поймать на холсте всю свою жизнь. И теперь эта гармония дышала, смотрела на него серо-золотыми глазами и, казалось, ждала, когда он начнёт её «впитывать». Его пальцы сами сжались, вспоминая вес кисти. Ему хотелось водить ими по её коже, как по грунтованному полотну, оставляя следы лёгких поцелуев. Он хотел вдыхать её, как целый парфюм — с нотами трепета, с аккордом доверия, со шлейфом обещания. Ренато подошёл ещё ближе, и воздух заискрился:

— Я, — прошептал он. Его голос сорвался, и он не стал его поправлять, потому что все слова казались сейчас грубыми и неуместными. Вместо них он медленно, почти с мольбой, протянул к ней руку, ладонью вверх, и это было безмолвное предложение, приглашение в танец, который они начали вчера и продолжали всю ночь.

Полина приняла его протянутую руку, пальцы мягко скользнули по его ладони, касаясь линий жизни и судьбы, словно читая их, как ноты незнакомой, но волнующе прекрасной мелодии. Этот жест был одновременно и ответом, и новым вопросом. Внутри неё всё замерло и зазвучало одновременно. Ренато пробуждал в ней странное состояние тихой паники и абсолютного покоя. Её мир, обычно выстроенный с математической точностью, где каждая эмоция имела свой аромат и вес, теперь плыл, как акварель по