После развода. Ненужная любовь - Катя Истомина Страница 5

Наступает оглушительная, давящая тишина, нарушаемая только мерным звуком падающих капель и моим частым, прерывистым, сдавленным дыханием. Он отпускает меня, и я едва не падаю на скользкий мокрый пол, инстинктивно хватаясь за холодную стеклянную дверцу. Ноги подкашиваются, и я вижу свое перекошенное, бледное, замерзшее отражение в запотевшем стекле.

— Вот видишь, можешь же быть умницей, когда захочешь. Молодец, — говорит, и его голос звучит так снисходительно, так оскорбительно, будто он похвалил собаку за выполненную команду. Эта фраза ранит больнее, чем ледяная вода.

Он поворачивается, снимает с полки большое банное полотенце, и накидывает его на мои плечи. Я не двигаюсь, просто стою и дрожу, глядя перед собой, не в силах отвести взгляд от своего жалкого отражения.

— Я… ненавижу… тебя, — выдавливаю дрожащим, срывающимся от холода голосом, и каждое слово дается с трудом. — Ты… перешел… черту. Это… конец. Понимаешь? Все… Все кончено между нами. Навсегда.

Он вздыхает, будто устал от капризного, неразумного ребенка, который надоел своими глупыми выходками. Этот вздох полнее любого крика показывает, насколько мы теперь далеки друг от друга.

— Обсудим все это позже. Когда ты окончательно придешь в себя и будешь готова к адекватному, взрослому разговору. А сейчас я действительно опаздываю. Завтра приеду за своими вещами. Собери все в чемоданы.

Я резко, почти судорожно поворачиваюсь к нему, и полотенце сползает с плеч, падая мокрым комом на пол.

— Я… ничего… собирать… для тебя не буду. Ни-че-го. Ты мне больше не муж. Ты никто.

Он смотрит на меня, и в его глазах читается лишь усталое раздражение, как от назойливой мухи. Никакого раскаяния, никакой боли.

— Надя, прекрати. Хватит. Сегодня ты не в себе, завтра поговорим нормально, как цивилизованные люди.

Он разворачивается и выходит из ванной, не оглядываясь. Я слышу его уверенные, удаляющиеся шаги по коридору.

Слышу, как захлопнулась входная дверь.

И тишина.

Она обрушивается на меня всей своей тяжестью. Я остаюсь стоять посреди душевой кабины, мокрая, продрогшая до самых костей, до самой души.

Вода с моих волос и платья медленно, мерно капает на влажный пол, и этот звук кажется невыносимо громким в полной тишине дома.

Я медленно, почти безвольно сползаю по мокрому, холодному стеклу на кафель, подтягиваю колени к груди и бессмысленно закутываюсь в мокрое, холодное полотенце. Дрожь становится только сильнее, сотрясая все мое тело.

Он ушел. Он просто развернулся и ушел. Оставил меня одну, дрожащую от холода, предательства и абсолютного, всепоглощающего одиночества.

Глава 4

Надя

Я сижу на кухне, закутавшись в старый, но теплый банный халат. Волосы уже почти высохли, но изнутри меня все еще колотит мелкая, ничем не унимаемая дрожь. В руках кружка с крепким черным чаем. Я не чувствую его вкуса, просто сжимаю гладкий фарфор, пытаясь хоть как-то согреть заледеневшие пальцы.

Парацетамол немного притупил головную боль, но не смог унять тупую, ноющую боль в груди.

Мысли путаются, кружатся вокруг одного и того же: как?

Как я скажу об этом девочкам? Как посмотрю в глаза Анжелике, которая уже все понимает, и маленькой Амине, для которой папа герой? Они должны вернуться от бабушки послезавтра. Всего два дня. Два дня, чтобы придумать, как разрушить их мир.

Папа нас больше не любит?

У папы есть другой сын?

Он ушел от нас?

Каждое предполагаемое детское «почему» вонзается в сердце, как заноза. Я пытаясь прогнать эти образы, но они становятся лишь четче.

Внезапный, настойчивый звонок в дверь заставляет меня вздрогнуть и обжечься чаем. Сердце бешено колотится. Неужели он вернулся? Так скоро? С новыми унижениями? С холодным спокойствием в глазах?

Осторожно подхожу к глазку. На площадке незнакомый парень в куртке с логотипом цветочного магазина. В руках у него огромный, шикарный букет алых роз.

С недоумением открываю дверь.

— Добрый вечер. Надежда? — переспрашивает курьер, стараясь улыбнуться, но его улыбка кажется мне натянутой и фальшивой.

— Да, я Надежда, — отвечаю, и голос звучит хрипло и неуверенно.

— Вам доставка. Приятного вечера, — говорит и протягивает мне тяжелый букет.

Я беру его, машинально закрываю дверь и возвращаюсь на кухню, не понимая, что происходит. Кто прислал? Зачем прислал? Мысли путаются. Может быть, это Лена, моя подруга, узнала? Но откуда? Или… Нет, только не это.

Кладу букет на стол, и среди сочной зелени и бархатных бутонов замечаю маленькую, изящную белую открытку. Пальцы слегка дрожат, когда я беру ее и разворачиваю.

Вижу аккуратный, знакомый до боли почерк. Его почерк.

«Надя, я знаю, что ты сейчас плачешь и, наверное, ненавидишь меня всем сердцем. Но иногда сама жизнь заставляет нас принимать сложные решения, которые кажутся жестокими, но в конечном счете ведут к общему благу.

Поверь мне, все, что не делается — все к лучшему, для новой, лучшей жизни для всех нас.

Дай нам немного времени, и ты сама все поймешь и увидишь правильность этого пути.

Не смей плакать, Самир.»

Секунду я просто смотрю на эти строки, не веря своим глазам, ощущая, как буквы пляшут перед глазами от накатившей тошноты.

Каждое слово оставляет шрам на сердце, а из груди вырывается короткий, хриплый, абсолютно безрадостный смешок, больше похожий на предсмертный хрип. Это похлеще любой пощечины.

Общая польза?

Лучшая жизнь?

Взгляд скользит по знакомой кухне, по чашке с недопитым чаем, по стулу, на котором он сидел совсем недавно, и все это кажется теперь чужим, опороченным, как и эти слова на бумаге.

— Общее благо? — шепчу себе под нос, сжимая карточку так, что край впивается в ладонь. — Новая жизнь? Ты просто хочешь, чтобы я молча приняла твое предательство и улыбалась тебе в лицо, пока ты играешь в счастливую семью с другой?

Я с силой сминаю бумажку в комок, чувствуя, как по руке бегут мурашки от ярости, как каждая клеточка тела кричит от возмущения, и швыряю ее через всю кухню, мимо холодильника с детскими рисунками, мимо стола, за которым мы ужинали вчера, прямиком в мусорное ведро, и попадаю.

Мусорное ведро — единственное, что заслуживают эти лживые, лицемерные слова, этот жалкий лепет оправдания собственного неумения держать ширинку застегнутой.

Смотрю на букет. На эти идеальные, дорогие, бездушные розы, такие яркие и пышные на фоне потухшей вечерней кухни. Они куплены, чтобы замять скандал, откупиться, отмахнуться от моей боли, как от назойливой мухи. Чтобы я «вела себя адекватно», сидела тихо и не мешала ему строить его новое «общее благо».

Запах сладкий и приторный, он въедается в сознание, смешиваясь с запахом чая и собственного страха.

— Цветы, — тихо