После развода. Ненужная любовь - Катя Истомина Страница 7

Она не успевает договорить. Анжелика резко вскакивает с дивана, гнев и обида затопили ее сознание, видно по глазам. Она хватает первую попавшуюся под руку маленькую диванную подушку и изо всех сил швыряет ее в Зарину.

— Убирайся отсюда, ведьма! Это наша мама! И наш дом!

Самир реагирует мгновенно. Он ловит подушку на лету и резко, с раздражением швыряет ее на пол. Его лицо перекашивает от гнева.

— Анжелика! Немедленно извинись перед Зариной! Что это за манеры? Подобное поведение абсолютно недопустимо! Ты что, в пещере живешь?

Зарина делает испуганные, невинные глаза и прижимается к его руке, всячески демонстрируя свою беззащитность. Ну и актриса, смешно.

— Самир, мне страшно, — она жалобно шепчет, но так, чтобы слышали все. — Я не хочу, чтобы твои дочери виделись с нашим сыном. Вдруг… вдруг они из ревности что-нибудь ему сделают? Покалечат? Они же… они все в мать, — она бросает на меня быстрый, полный неприязни и презрения взгляд.

Этого достаточно, чтобы внутри что-то щелкнуло, и все моя боль и отчаяние превратились в ярость. Я медленно, с достоинством поднимаюсь с кресла, встаю перед дочерьми, заслоняя их собой, как стена.

— Довольно, — говорю я тихо, но так четко и твердо, что в комнате повисает абсолютная тишина. — Немедленно покиньте мой дом. Ни я, ни мои дочери не будем общаться ни с вами, — смотрю прямо на Зарину, — ни с тобой, — теперь на Самира, и он не отводит глаза. — Я требую, чтобы вы немедленно ушли и больше никогда не оскорбляли наш дом своим присутствием. Здесь вам не рады.

Глава 6

Надя

Три дня проходит в общей агонии.

Сегодня снова из-за дверей доносится приглушенный плач. То тихий, всхлипывающий Амины, то сдержанный, полный подростковой ярости и боли Анжелики. Я приношу им еду, пытаюсь говорить, но они отворачиваются от меня, и нет, они меня не винят, они не хотят ранить меня своим горем.

По их мнению, их горе только их, они не должны добавлять мне проблем им. Поэтому все, что я могу, это только стоять у двери и слушать, как рушится их мир, зная, что бессильна его склеить.

Это сводит с ума.

От злости, захожу в его домашний кабинет. Его бывший домашний кабинет. В воздухе словно еще пахнет его одеколоном. Я открываю шкафы, и оттуда на меня смотрят его вещи. Куча вещей, которые он не забрал, потому что «заедет позже».

Рубашки, брюки, старые свитеры, часть которых он любил хранить именно здесь, не знаю почему. Я срываю их с вешалок, сую в большие картонные коробки. Потом беру со стола фотографии в рамках. На одной из них наша свадьба, я улыбаюсь так беззаботно у него на руках. На другой он с крошечной Анжеликой на руках. На третьей мы все втроем на пляже, Амина строит куличики.

Собрав все, несу коробки вниз, во двор, ставлю коробки у старого мангала, беру первую рамку, смотрю на наши улыбки, и со всей силы швыряю ее о кирпич мангала. Стекло звонко разбивается, фотография мнется и рвется. Вторая. Третья рамка.

Я просто уничтожаю двадцать лет, чувствуя, как по щекам текут слезы, но я не останавливаюсь.

Надо все это сжечь. Сжечь дотла. Превратить в пепел и развеять по ветру, чтобы памяти не осталось.

Тянусь за розжигом, но на привычном месте пусто. Я оглядываюсь и ничего. Кончился. И эта мелкая неудача, эта последняя капля выводит меня из себя окончательно.

Я иду обратно в дом, каждый шаг отдается в висках. Внутри я как сжатая пружина, которая хочет разжаться любой ценой.

В кухне на верхней полке нахожу подарочный коньяк, дорогой и нетронутый. Кто-то подарил на юбилей, кажется, его коллеги. Мы не пьем. Алкоголь — это плохо, мы всегда были за здоровый образ жизни, за правильное питание, за утренние пробежки, вот и стоит бутылка без дела.

Ирония судьбы сейчас кажется особенно горькой и злой: вот он, символ всей нашей «правильной» жизни, которая оказалась одним большим обманом.

Тянусь за бутылкой, но пальцы скользят, не слушаются, они дрожат от нервного напряжения, от ярости, что клокочет внутри, от слез, что подступают к горлу.

Бутылка, тяжелая и холодная, выскальзывает из непослушных пальцев и падает на кафельный пол со звоном и разлетается на тысячи осколков, крупных и мелких, переливающихся в свете люстры, ведь ан улице который день идет дождь, словно со мной и девочками оплакивая происходящее.

тошнотворно-сладкий запах коньяка мгновенно заполняет кухню, вытесняя собой весь воздух. Я смотрю на растекающуюся по швам плитки лужу, на сверкающие на свету осколки дорогого стекла, и во мне что-то ломается. Э

Я падаю на колени прямо в лужу, не чувствуя холода кафеля, и начинаю судорожно собирать осколки, хотя прекрасно понимаю, что это абсолютно бессмысленно. Я сгребaю их в кучу, чувствуя, как острые края вспарывают кожу ладоней, оставляя на ней глубокие, жгучие борозды, но эта боль кажется такой ничтожной по сравнению с той, что разрывает душу.

— Нет, нет, нет, — бормочу сквозь слезы.

В какой-то момент, захлебываясь слезами отчаяния, останавливаюсь и смотрю в пол, сложив руки на коленях, и просто сижу на полу среди всего этого хаоса, среди осколков нашей прошлой, такой нарочито идеальной жизни, и рыдаю, давясь слезами и этим проклятым запахом. Рыдаю от полного, абсолютного бессилия, от ярости на себя и на него, от несправедливости всего этого мира.

— Надя? — до слуха доходит голос Самира и я удивленно поднимаю голову.

Не могу поверить, что он стоит на пороге кухни и смотрит на меня немигающим взглядом. Что ему ее от меня нужно? Что ему нужно от нас? Мы устали, мы не хотим его видеть. Мы хотим забыть о нем и вычеркнуть его из своей жизни, но он упорно не дает нам этого сделать.

Я не пытаюсь что-то сказать, не пытаюсь оправдаться за свою криворукость, чтобы не выглядеть жалко. Я просто пытаюсь встать, чтобы хотя бы не выглядеть такой жалкой, но ноги подкашиваются, не слушаются, и я чуть не падаю лицом в осколки.

— Сиди смирно, — переступив осколки, продолжает жестко муж, который скоро станет бывшим, и плевать мне на все. — Ты вся в крови. Что ты себе сделала, а? — схватив меня за руки, начинает осматривать и делает неправильные выводы. — В чем смысл этого безумия? Объясни мне!

Хочу хоть слово сказать, даже рот открываю, но он смотрит на меня так, что я решаю молчать.